<Лития: Отмывание>

wʎm ņıqнноɯdɐʞ

в чем тут штука. как только реально нащупываешь что-то непостижимое, будоражащие, тп, то не за горами будет опыт более глубокого изучения и проникновения в это непостижимо-необъяснимое, и опыт этот часто малоприятный. но зато со временем начинаешь понимать и осознавать нечто такое, чего окружающие не видят и не чувствуют.
в моем личном арсенале имеется пара-тройка таких вот заработанных пропусков в Это.
пишу об этом потому что наклевывается нечто новенькое.
<Лития: Отмывание>

wʎm ņıqнноɯdɐʞ

сегодня был крутой осознанный сон.
вначале я пела упражнения вокальные, тренировалась распевно петь на песне жени таджетовой - земляяя земляяя я юпииитеер, вы не спиитее еще не спиитее.
потом резко перенеслась в мед. лабораторию и там какой-то мужик делал мне искусственное оплодотворение.
я обездвижено лежала, пока он в меня вживлял маленькую планетку, она уже была живая, всё в ней циркулировало - вода, воздух, еще какая-то хрень внутри (я ее насквозь видела).
а потом она начала во мне расти, до каких-то огромных размеров, она переросла меня, и мое физическое тело превратилось в космическое сияние, у меня будто новая форма появилась - более гибкая, подвижная, но не плотная.
вишу я значит в небытии и планета во мне крутится, я обращаюсь к мужику, - эй, долго мне так лежать, уберите это из меня, а он берет и уходит, а я вырубаюсь.
<Лития: Отмывание>

wʎm ņıqнноɯdɐʞ

из последнего - включила в сольфеджио гаммы, трезвучия, интервалы. МП на меня насел и теперь я изучаю элементарную теорию музыки, без понимания ритмики, тональности и пр. весьма затруднительно написать нормальную вокальную линию.
снова поменяла преподавателя по вокалу, она оказалась лучше 2х остальных и я почти что пою, почти.
из печального - у МП совершенно нету времени на наши песни, но обещал летом на всё забить и вплотную заняться проектом. с одной стороны обоим печально от этого простоя, с другой - всё равно, спеть толком даже сделанные песни я еще не в состоянии.
еще МП задвинул одну офигительную идею, сделать из некоторых моих рассказов что-то вроде аудио-мюзикла, то есть написать серию песен в контексте рассказа - текст - песня - текст - песня. я реально загорелась всем этим, но даже не представляю когда до этого руки дойдут, и какой из рассказов замузицировать.
из жизни ОС - бесконтрольная дуристика. нормально осить не могу, так как исключила кофейно-чайный метод - сердце из-за него барахлит, хотя днем пью без проблем. маску дримсталкер тоже исключила - на нервную систему негативно влияет. с практикой пока тупик.
в целом, очень много всего произошло, в том числе и негативного.
из живонасущного - будто твердая почва под ногами приобрела свойства воды, я реально хожу по колышущейся земле, четкого следа за мной не остается и я даже знаю в чем причина - абсолютное неверие любым чужим и своим в частности утверждениям, обо всём что происходит вокруг и куда, к чему всё это движется, куда движется живое-мертвое, холодное-горячее, проявленное-не проявленное. вижусь себе туманной бесконечностью, которая всплыла непонятно откуда и направляется во вникуда, никуда конкретно, потому что я всего лишь пазл или деталь из часового механизма - не я кручусь, мною крутят. уже год со мной такое и меня это устраивает.
считаю "не в теме" и не "своим человеком" всех тех, кто осмеливается что-то железно утверждать (исключение составляют точные науки).
жить стало тяжелее, но интереснее.

Tags:
<Лития: Отмывание>

Амнистия самоутопленников

Кривляясь, часы демонстративно ушатали кукушку. Внеземной мужчина средних лет, пользуясь поправкой для директората на пятнадцатиминутный перерыв каждые два часа, слюня простой карандаш повышенной жесткости, выводил на бумаге сакральные, магические иероглифы. От усердия, он даже высунул язык, не забывая при этом осматриваться по сторонам и прикрывать свои каракули, от якобы подсматривающих за ним, каллиграфов-пародистов.

Послышался треск электронной почты, мужчина от неожиданности дернулся, рванул на себя крышку стола и тот час, ею же и был пришиблен.

Придя в себя, он прибрался, и всё еще очень стесняясь своего поступка, кликнул на почту. В последнее время пошла новая мода вкладывать ароматизаторы в переписку. Текст еще подгружался, но уже достаточно резко отдавал запахом гниющего мха. Этот запах, в своем однотипном многообразии означал лишь одно – ничего хорошего.

Мужчина несколько раз перечитал текст, полагая, что в нем содержится какая-то ошибка, но в такого рода важных письмах неточности исключалась. И потому, смирившись с содержанием, он присел на краешек разваливающегося кресла с драной обивкой, и собравшись с духом, принялся за ответ.

«Не далее, как только что, я, Гарпун Чешуевич Водяной, был придавлен Вашим извещением о том, что новая партия самоутопленнических душ  готова заполнить наши равнодушные воды. 

Read more...Collapse )
<Лития: Отмывание>

цирк остался, клоун уехал. история несчастной любви

история о том, как мы с цирком полюбили друг друга.

когда училась в младших классах, несколько раз меняла школы в связи с переездами родителей.
во втором классе училась в забытом, богом и людьми, селе.
и вот, в один из прекрасных осенних дней, учительница заходит в класс и торжественно объявляет - кто будет всю неделю на отлично учиться и хорошо себя вести, тому достанется билет в цирк!
билетов было всего семь.
до этого я плохо училась, и поведение было таким же, но при слове - цирк, во мне что-то нешуточно екнуло и всю неделю я вела себя как шелковая и даже уроки все учила. и была я такая не одна.
а в конце недели учительница объявила в победители не меня и не мне подобных, естественно. билеты получили другие дети.
но моя внутренняя, справедливая тать, была с ней категорически не согласна, и дождавшись большой перемены, я выкрала с дневников и портфелей эти билеты.
кто-то меня увидел за этим благородным делом. на следующем уроке - скандал и всё такое. угрожая и причитая, велели мне их вернуть.
я ни в какую, просто разворачиваюсь и ухожу. в этот момент, одна девочка-двоечница демонстративно выкрикивает на весь класс - подожди, мы ведь вместе их украли! берет меня за руку и мы эпично удаляемся. никто ничего не понял, и я тоже.
конечно я поудивлялась немножко, но это же детство, логики в нем мало. мы с этой странной девочкой долго гуляли по лесу, наткнулись на мусорку с хламом, нашли там драную гармошку - играли на ней, что-то пели и представляли, что мы выступаем в цирке. потом я порвала эти билеты в хлам и принесла их учительнице.
дома меня ждала выбивалка для ковров, а в понедельник - школьная линейка, где меня представили всей школе, как воровку.
понятное дело, что со мной сразу же "захотели" дружить и общаться все младшие и старшие классы. а через месяц, моя семья опять переехала и я пошла в другую школу.
хотя, запустение на старом месте, было просто волшебным - полный отрыв от цивилизации, с одной стороны - километры кукурузного и пшеничного полей, а с другой - лес. почти каждый день я там купалась в зерне на складе, однажды даже чуть не утонула в нем.

Tags:
<Лития: Отмывание>

Теснота Пустоты

Болели ею люди, во все времена болели. Болезнь хитрила и изворачивалась, не давая придумать лекарства против себя – уж если заболевал человек, то пиши пропало – поди да и отдай ей три месяца жизни.
А если хворь затягивалась на дольше, то безвозвратно забиралась в людской рассудок и навсегда окутывала его паутиной из иллюзий, не давая даже спички вставить в глаза здравому смыслу.
Болезнь до невероятия упорно преследовала людей, но настигала – не более двух-трех раз за их жизнь.
Переболеть этой хворью, было знаковым рубежом, что-то менялось после этого в человеке, у каждого по-своему.

Исследователи этого зловещего феномена, вывели некую теорию о Прививании от болезни, постулаты которой сводились к тому, что чуть ли не единственным спасение против нее, было скормить ей свой самый большой страх, боль или откупиться несвойственным человеку поступком, каким-нибудь абсурдным действием, которое сбивало бы болезнь со следа, и в теории, это считалось равносильным переболеть ею.
Местное население особенно чтило тех, кто не был замечен в болезненной связи с этим терзающим наваждением, и портреты этих людей украшали доски почета местных поликлиник.
Находились и такие, которые поклонялись болезни, утверждая, что она является той, кто отмеряет мудрость и не существует не переболевших ею, но их считали повредившимися в уме сектантами, не верящих в чудо.
-
Проходя мимо покосившейся деревянной лачужки местного лесника, Сепия была счастлива, как никогда. На улице стояли последние дни бабьего лета, хрупкие серебренные сети раскинутые маленькими паучками, назойливо лезли в нос к любому, кто был ростом выше метра.
Услыхав шум, в дверях завалюшки показался лесник и приветливо помахал рукой расчихавшейся девушке.

- Будь здорова, девонька! И пусть лютая Пустота, обходит тебя стороной! – напутственно добавил он.
Сепия вслух поблагодарила старика, а про себя, на слабых нервах от кольнувшей тревоги, истерично хохотнула над его суеверием.
- Не возьмет меня Пустота, не по зубам я ей! – бравадно пробормотала она себе под нос, пытаясь стряхнуть эту липкую мысль из памяти.
Но всё же, настроение начало портиться, невинное стариковское пожелание, прозвучало как зловещее предупреждение, подняв со дна памяти всевозможные поверия об этой страшной болезни.
Эти истории – жуком-кожеедом царапались в ухе, норовя повредить барабанную перепонку и Сепия замотала головой, пытаясь отделаться от их навязчивости.

Она никогда не болела Пустотой, но с детства слышала о ней, а однажды, собственными глазами видела женщину, которая не смогла с ней справиться.
Несчастная утверждала, что чувствует постоянную качку, так как её личность переселилась в бельевую веревку, висящую в общем дворе, и что теперь никто не имеет права сушить на ней свои вещи, так как те переймут отдельные черты ее индивидуальности, а делиться собой она категорически ни с кем не желала. При этом, заигрывала с мужчинам, кокетливо намекая на то, что если они почувствуют характерную щекотку в трусах, которые сохли на этой веревке, то пусть не делают большие испуганные глаза – ведь она же предупреждала!
После этого инцидента, никто больше не встречал бедняжку на улицах города, по слухам, её навсегда определили в Желтый дом.

Сепия делала профилактику от Пустоты всего три раза в жизни.
Первый раз, еще в детстве – отбросив прочь сомнения и преодолев отвращение, она решительно подошла к кольщику свиней и попросила отпить из кружки с кровью, зачерпнутой из туши только что заколотого хряка.
Второй раз, она целый час, по пояс просидела в болотной трясине, держась за веревку привязанную к коряге, в качестве подстраховки. Вот тогда страху она набралась настоящего – когда силы в её руках уже иссякли, а трясина только нагуляла аппетит и плотно обхватив Сепию за ноги – съела её сандалии и принялась за пятки. Но в тот раз всё обошлось, ужас сковал её рассудок, и открывшееся второе дыханье – выдернуло её из глотки оголодавшей трясины.
В третий раз, она решила быть осмотрительней и не рисковать напрасно жизнью – ей пришло в голову откупиться абсурдным самоистязанием. Для этого, предварительно закопавшись в сено, она оставила открытым лишь живот, насыпала на него зерно и позвала кур. Куры топтались по ней, оставляя на теле синяки да ссадины и клевали зерно. Прикосновение их острых клювов к животу, подстрекало вскочить и вприпрыжку убежать от этой изводящей нервы щекотки, граничащей с болью. После такого нелепого «массажа живота», по мнению Сепии, Пустота просто обязана была позабыть о её существовании. Эта процедура, казался ей чудотворной, но повторить её еще раз, она ни за что больше не решалась.
А потом, она и вовсе уверовала, что сможет обходиться без этих неукоснительных мер предосторожности, и что болезнь, в конце концов, не посмеет к ней приблизиться.
-
Уже и солнце зашло и снова встало, а тревога всё так же продолжали грызть Сепию изнутри –отмахнуться от неё не получалось и она уговорила себя, что всё же сделает профилактику от Пустоты, но вот только попозже.
Прошел месяц и Сепия уже начала было задумываться, как обезопаситься от болезни.
В сети даже выискала чепушной рецепт местного знахаря, в котором значилось: «Значит, берете обычную тыковку и изо всех сил зажимаете бедрами. Но обязательно чтобы хвостик тыковки смотрел в сторону северо-востока. Теперь выгибаемся в позе разъяренного тарантула и засовываем маленькую помидорку в рот. И стараясь не раздавить тыковку, не потерять направление на северо-восток и не раздавить зубками помидор, вешаем горох на уши – и вот в таком положении строго по часовой стрелке, начинаем двигаться, приговаривая: "Пройди-уйди болячка поганая, пройди-уйди болячка поганая". И так вот часа три.»[1]

Читая отзывы воплотивших этот абсурд в жизнь, Сепия смеялась до икоты, не замечая, как меняется её состояние.
Позже, ложась спать, она почувствовала легкое недомогание – симптомы намекали на обычный грипп и она в полудреме перебирая всех кто мог бы её заразить, не нашла ничего лучшего, как обвинить начхавших на неё перелетных птиц или пробегавших мимо свиней. Она силилась уснуть, но вместо этого, усыпила свою бдительность, упустив из виду догадку, что нечто иное прокралось в неё. Что в неё вошла Пустота.

Утром, Сепия поймала свои мысли на несколько удаленном расстоянии от своей головы. Мысли были заняты поиском хранилища для её личности, но это ни капельки не показалось ей странным и она сочла нормальным присоединится к ним в этом поиске.
Она весь день, с интересом обшаривала взглядом все вещи в доме, представляя их в качестве мимолетных тайничков для своего переселения, но так и не смогла остановиться надолго ни на одном из предметов.

Пустота пустила в ней корни сразу же, за сутки полностью заполнив собой оболочку Сепии. И когда на следующий день, девушка открыла глаза, то почувствовала себя в своем же теле – чужой, ей будто было в себе мало места.
Соседи прознали об её хвори сразу же, и когда Сепия выходила на улицу – старались смотреть на неё вполглаза, про себя гадая – выздоровеет она, или нет.
Но ничего из этого Сепия не замечала. Прежний мир для нее больше не существовал.
Её тело дышало, двигалось, ело, спало, но без её присутствия – все это делала за неё мышечная память, а сознание Сепии в это время, беспомощно повисло на поверхности тела, ей когда-то принадлежащего. Она боялась быть унесенной порывом ветра, или сорваться с себе под напором проливного дождя – теперь она жила в постоянном страхе упасть и затеряться среди кучи предметов, между миллионов выборов – кем же ей теперь быть.

Её пугало открытое пространство, хотелось где-то спрятаться – желательно внутри – привычно запрыгнув в голову, в область сердца, или в живот, но теперь там всё было занято Пустотой, которая вытеснила её полностью.
Безопаснее всего она ощущала себя в ушной раковине, но болезнь прогрессировала, толкая её всё дальше – за свои пределы, к другим рубежам.
И вот в один из дней, в то время, когда её тело занималось готовкой, какая-то чужеродная сила, притупив в ней инстинкт самосохранения, выманила сознание Сепии на кончик собственного носа, обратив её взор на кухонную занавеску. Сидя на низком старте у себя на носу, она в трепетным предвкушением нацелилась на вожделенную цель – в мечтах уже допрыгнув и растворившись в ней.

Инстинкты, влекомые туманной мечтой, подстегивали её – громыхая кастрюльными крышками на сильную долю, при каждом порыве прыгнуть. Сосредоточившись на прыжке она спрыгнула, но не рассчитала свои силы и её занесло в струю раскаленного пара, валившего из кастрюли.

Шок и боль, так часто рушащие человеческие жизни, в этот раз, волей судьбы, стали её союзниками – вернув её с полпути обратно, заодно пробудив ней силы протиснуться под собственный покров и растолкав Тесноту, снова стать собой, с прежней силой ощутив свое тело.
Теперь Сепия знала, как болезнь завладевает человеком навсегда – стоило бы ей допрыгнуть до занавески – она бы тут же, втихаря от самой себя, подтасовала несовпадающие признаки и навсегда позабыв кто она на самом деле, отождествила себя с куском материи, беззаветно слившись с ней навсегда. Или, так бы и блуждала от предмета к предмету, пока пелена предрассветного тумана, не втянула бы её в свою гущу, бесследно рассеявшись вместе с ней с первыми лучами солнца.

Лежа в кровати, Сепия изо всех сил пыталась удерживаться в своих пределах, вступив в схватку с Пустотой.
Теснота в теле была невыносимой и потому она с трудом контролировала свое тело. Пустота, только ей присущим способом, упрямо претендовала на чужую физическую оболочку – каждое мгновение проведенное девушкой в собственном теле, было пронизано эмоциональными судорогами, состояние отдаленно напоминало нехватку кислорода в легких, будто было последним глотком воздуха перед удушением.
Напряжение её неизменно росло, самодиагностируя психическую эпилепсию.

Пустота улавливала малейшие попыточные оттенки Сепии потеснить её, и изобретательно вторила ей тем, что попеременно пыталась застать её врасплох на контрасте состояний – имитируя то разлитую форму, то прикидываясь жаропрочным сплавом.
Иногда, ей ненадолго удавалось одурманить здравый рассудок девушки, и тогда, Сепия с долей скрытого фетишизма, тайком рассматривала ажурную занавеску – её жестко накрахмаленные края, мечтая и самой ненадолго ощутить себя в строго присобранном или в фривольно расправленном виде.
Глядя на вычурную вязь арабесок, обрамляющую полотно, она с завистью думала о том, какого было тем мягким, беззащитным нитям, которых касался прохладный и твердый крючок, придавая им такую вычурную, изящную форму – когда они оба, такие инородные, сплетаясь изгибались в унисон, под надзором властной диктатуры узора.
Как же велик был соблазн, вот так мечтательно отдаваться этому сладостному наваждению, что искушало и пытало, истязало удовольствием; но Сепия продолжала удерживать себя в пределах своей формы и на это уходили почти все её силы.
Большую часть дня, она просто покачивалась в кресло-качалке, накрывшись с головой теплым пледом.
Теперь, главной целью в её жизни – было ничего не видеть. Одни предметы казались ей обольстительными, другие – забавными, а третьи – излучали покой и уют. Их эстетика, красота и изящество, от длительного любования ими – причиняли боль глазам, которые кровили, как будто смотрели на мир с лика кровоточащей иконы.
-
Вот и сегодня, кое-как поужинав, вместо того, чтобы отправиться в кровать, Сепия снова уселась в кресло, протянув ноги на маленьком стульчике и надев на глаза маску для сна.
В последнее время, Пустота давала знать о себе все меньше, как будто в попытке ослабить бдительность Сепии, чтобы нанести удар исподтишка.
Приближение её атаки, обнаружило себя еле слышным собачьим завываньем где-то со стороны правого полушария, и чем ближе она подкрадывалась, тем громче становился её голос – он, то каркал вороной, то плакал дитём малым, а затем Пустота и вовсе обезличилась, и в попытке поразить её дух, набросилась невыносимой, животной, рвущей на части, болью.
Сепия от ужаса металась между телом и тенью, ища место, где можно было хоть ненадолго спрятаться от этого кошмара.
И в какой-то момент, от отчаяния, она повисла в Нигде.
-
Светило солнце, шумел прибой, и в мыслях Сепии не существовало кошмара, творившегося секундами ранее. Подойдя к деревянному шезлонгу, она прилегла на него, натянув на глаза соломенную шляпу и хотела было позагорать, но услышав рев, доносящийся со стороны океана, передумала. Вскочив, она быстрым шагом направилась к источнику шума.
Из пучины океана, огромная волна несла на себе бурого медведя, но прибиваться к берегу она не спешила. Волна, то бросалась вниз, то поднималась вверх, то лох-несским чудовищем зависала на одном месте, гипнотично раскачиваясь в только ей одной понятном ритме. Медведь разъяренно заревел, и в его оскаленной пасти, она увидела пристально глядящего на неё крокодила, который ухмылкой намекнул ей, что намерен пустить слезу – и тут же всосал в себя медведя.
Слезы градом покатились из его глаз, и Сепия опешив от увиденного, сама не заметила, как оказалась возле подплывшего к берегу, плачущего крокодила. И в ту же секунду, она осознала себя плавающей на нем сверху, только вот нутро его было начисто выпотрошенным, а её руки, по локти были в крови. Удивившись еще больше, она посмотрела по сторонам и ощутила себя идущей по улице города, знакомого ей по фотографиям, в куртке из шкуры того самого крокодила.
- Что за дурацкий фасон? – подумала она, чувствуя себя попеременно – то дерзкой диско-девчонкой, то панко-подонком, то развязной жокейшей, оседлавшей сам рок-н-ролл.
С такими расщепленными мыслями, она и бродила по улицам, пока через её беспечное настроение, не прокрался приступ удушья, схвативший её за горло.
В следующий момент, она уже лежала у себя дома на полу, в корчащем тело приступе, с запоздалым чувством сожаления, что дав слабину – отключилась, несовладав с произволом болезни.

Мысленно пройдясь по всему телу, задерживаясь на суставах, Сепия к своей радости ощутила в теле больше пространства, Пустота как будто потеснилась, давая крохотную надежду на выздоровление, но чутье девушки тревожно выстукивало в висках морзянкой, что до полной капитуляции болезни еще далеко.

Прошел месяц, а Сепия всё еще носила в себе Пустоту, та немного сжалась и спряталась в мышцах, маскируясь под крепатуру – но по факту, никуда не делась. От мысли, что в ней до сих пор живет это инородное, мерзопакостное, свирепое чудовище, девушка брезгливо морщилась, множа мимические морщины на лице.
Усевшись в кресло-качалку, Сепия решила вздремнуть, как вдруг увидела свое собственное тело сидящее в кресле, только голое. Она видела себя одетой и голой одновременно. Уже ничему не удивляясь, она решила не обращать на это внимание, но в этот же миг, из её правой руки с чавкающим звуком, вылетела чашка. Она не успела как следует на это отреагировать, как следом за первой, из её груди вылетела вторая чашка, а из горла – третья. Глядя на этот чашечный хоровод, Сепия разумно допустила мысль, что окончательно сходит с ума.
Но то, что ей показалось высшей степенью ужаса, только набирало свою силу и было началом беспросветного, невыносимого мученья.

Потянулась череда безрадостных будней – днями напролет из разных частей её тела вылетали чашки, выносящие из неё Пустоту. Болезнь на память о себе, выбрала самый омерзительный способ покинуть её тело. И теперь Сепии приходилось наблюдать за тем, от чего не могла ни отвернуться, ни отмахнуться. Как будто кто-то усадил её внутреннее зрение в партере злого театрика, насильно приковав внимание к омерзительному представлению.
Кошмар день ото дня усиливался, и она беспомощно закрывала глаза и уши, в надежде не видеть и не слышать происходящее.
Но как известно, и мерзость умеет мастерски гипнотизировать – каковым бы ни было отвращение, всё же хотелось хоть одним глазком подсмотреть за тем, как в замедленной съемке раздвигалась собственная кожа и из нее медленно показывалась ручка чашки, или плавно проворачиваясь полусферами, вылезала сама чашка и с чвакающе-хлюпающим звуком, выскальзывала наружу, после чего какое-то время кружила над телом, а затем, без следа таяла в воздухе.
Когда чашка изнутри толкала кожу, то на этом месте появлялось сечение, и можно было посмотреть на кожу в разрезе – она была с молочно-розовыми краями, как будто обескровленная, и в этом Сепия научилась видеть благо, потому как вида собственной крови из сочащейся рваной раны, она бы точно не перенесла.

Поначалу, чашки с Пустотой, словно заправские комедианты – выскакивали из её груди, рук и горла, потом облюбовали левую ногу, а затем переключились на бедра.
Попадались и особо крупные экземпляры, а иногда, просто огромные, которые прокладывали свой заполошный путь – вспарывая собой исключительно живот. Временами, болезнь ехидничала с особым цинизмом – надорвав кожу и издав утробный звук, чашка будто подмигивая, высовывалась лишь до половины, и изрядно потрепав нервную систему Сепии, медленно зарывалась обратно в тело; девушка напрягала руку или ногу, пытаясь выдавить их из себя, но всё было без толку.
Так могло продолжаться часами, терпеть это было невмоготу, и Сепия в безмолвном крике, читала завалявшийся поэтический сборник, при этом, стихи о любви и красоте природы, приобретали весьма жуткий и хмурый смысл – но зато это занятие спасало её душу от разрушительной коррозии безумия.

Но такие приступы случалось не чаще, чем раз в две недели, в основном, Сепия наблюдала, как чашки свободно вылетают из её тела выкруживая собой восьмерку ламбады или какой-нибудь другой шальной танец.
Со временем, взяв себя в руки и поборов отвращение, девушка начала находить в этом развлечение. Сначала она считала, сколько чашек из неё выходит за день – насчитав в среднем, семьдесят три. Затем, начала обращать внимание на их форму, рисунок, из чего сделаны, ведь чашки из себя были все разные – иногда фарфоровые с красивым рисунком, а иногда с отколотыми краями и отбитыми ручками, некоторые из них были сделаны из нержавейки, также попадались похожие на стеклянные рюмки, но рюмками в привычном смысле, не были. Чашки были круглые, конусообразные и квадратные, напоминали мензурки, средневековые кубки и чайные пиалы.
Но всех их объединяло одно – они, все как один, были до краев заполнены вселяющей ужас зловещей сущностью, которую и вообразить трудно – хотя на вид казались абсолютно пустыми.

Три месяца Сепия наблюдала за ощеренной тиранией Пустоты, уже почти отчаявшись увидеть конец этому чашечному балагану.
Но однажды, когда улетел последний снегирь и вслед за ним, талой водой уплыла прочь из города оттепель – девушка проснулась в прекрасном настроении и весело припрыгивая вбежала на кухню вскипятить чайник, но осмотревшись по сторонам – ужаснулась от увиденного – кругом валялась немытая посуда, полы были неметеными, а паутина закрыла собой всё окно.
Оглядываясь по сторонам, она никак не могла взять в толк, что же тут могло произойти. Она размышляла до тех пор, пока на глаза ей не попалась злосчастная грязная занавеска, криво висевшая на окне. Сепию тут же прошибли воспоминания и она смущенно отвернулась, уставившись в пол.
Девушка, в одночасье вспомнила всё, что случилось с ней за последние три месяца, но память эта была будто мимолетной, краткосрочной.

В короткие промежутки, между вспышками и провалами памяти, она знала наверняка, что Пустота уже навещала её, прихватив с собой на память былые легкомыслие с беспечностью, которые в народе зовут юностью.
На смену этой истине, сразу же пришла другая – что Пустота приходит ко всем без исключения, даже к тем, кто это отрицает, так как просто не помнит об этом. И в следующий миг, навылет, через всё её тело громогласным комом прокатилась еще одна мысль, оставив после себя ярко выраженное послевкусие – что Пустота некогда съевшая её юность, приходила за очередной порцией – за её молодостью, но на этот раз, ей удалось лишь надкусить её, а не сожрать полностью.
В это бесконечно длящееся мгновенье, для Сепии было очевидным, что без толку откупаться и прививаться от Пустоты – она всё равно придет в свой час и заберет причитающееся ей, но и в долгу не останется – оставив после себя мудрость. Что было делать ей со своим новым, незнакомым содержанием, она не знала – с одной стороны, она чувствовала себя прежней, а с другой – болезнь вместе с собой, унесла какую-то сакральную её часть.

Но осмыслить случившееся, ей так и не удалось – в следующий момент, будто кто скрыл во мраке яркую вспышку её озарений, и она с тревогой глядя на календарь, снова принялась обдумывать новые пути бегства от загадочной болезни, которая по приданиям, настигает человека два-три раза в его жизни и от которой, по слухам, можно спастись.

[1]Пародия М.Галкина на Г.Малахова

<Лития: Отмывание>

Вай-Фай

Сидя на деревянном табурете с напряженно-прямой спиной и поймав ритм сбивчиво моргающих стен, Сепия в такт бледному мерцанию зрачков, бросала о стену горохом, в надежде, что тот к утру прорастет, попав во влажную среду глиняных глазниц.
Но метнув взгляд на засохшие сенполии и стрептокарпусы, свисающие нищенскими лохмотьями с противоположной стены – её надежда умерла, как гороховое эхо.
Причина худородности стен была ей известна – как-то, по неосторожности, она назвала комнату – тепличкой, после чего, будучи чувствительной к фамильярности, комната оскорбилась и высосала все соки из ни в чем не повинных растений. Но этого ей показалось мало и она полностью поглотила свет и влагу, иссушив тем самым стены, до состояния обожженой глины.

После этого, в комнате месяц стояла кромешная темень.
Сепию посещали дерзкие мысли – включить в ней яркую лампу, зажечь керосинку и возможно даже разжечь костер, но этим можно было только окончательно вывести комнату из себя, после чего, придется вызывать Комнатного Мастера, который не вникая в проблему – поменяет настройки в системе, сделав ее более сговорчивой, и тогда, прежнюю комнату Сепия потеряет навсегда.
А ведь вся её прелесть, как раз и состояла в капризности и привередливости, к тому же, она вела себя так не по придури – это был побочный эффект от её основной миссии – генерировать тонкие волновые частоты с минимальными помехами, благодаря которым можно было смотреть интересные передачи и черпать информацию из Хроник Акаши, просто закрыв глаза и настроившись на интересующую тему.

Но комната со стенами, были лишь частью целого, хоть и очень важной его частью – они служили источниками питания и подходящей средой обитания для растений, которые и выступали тонкими ментальными проводниками, и чем ухоженнее была флора, тем устойчивее была связь.
Такие комнаты существовали почти во всех домах в городке. Если в семье было несколько человек, то её делили на части и настраивали под личные запросы, но тогда перечень доступных каналов для отдельно взятого человека, был, разумеется, урезан.
Иметь отдельную комнату под свои предпочтения, считалось большой роскошью, доступной не каждому. Но этим никто особо не заморачивался, все были рады тому, что есть, оставляя настройки базовыми – не выкручивая и не выжимая из них сверхчувствительность, потому как в обслуживании, такие комнаты были дешевле – они не ломались и не барахлили.
А если кто-то из горожан и замахивался на что-то большее, то читая инструкцию по эксплуатации – непременно натыкался на маленькую хитрость производителей – всё самое важное, они прятали в сносках да примечаниях, которые печатались самым мелким шрифтом и это напрочь отбивало охоту разбираться в деталях.

Катая ногой валявшийся на полу горох, Сепия с грустью думала о том, что если заново перепрограммировать комнату, то даже на старых настройках, это будет уже не прежняя и уютная комнатушка – не та, с которой она долгие годы, с азов оттачивала и шлифовала свою пропускную способность к восприятию чудес в прозе жизни.
Потому, глядя стенам прямо в глаза, она поблагодарила их за то, что те хотя бы посмотрели на неё и пожелав комнате сладких снов, решила оставить её в покое, сроком на три года – которые, если верить инструкции, автоматически изменят её гнев на милость.

Сполна отхлебнув от информационной изоляции, Сепия обратилась к пожилой соседке Кручиновне за советом – ведь были же раньше другие – народные способы настраиваться на ментальные поля.
Бабка и вправду помнила былину, о так званых Проводниках – нужно было пойти к дальнему гранитному карьеру, вырыть в бесплодном, песчаном грунте ямку и засыпав её черноземом, попросить духа карьера послать ей на встречу – кость от кости, кровь от крови, плоть от плоти Заблудшей Души.
Подобные существа, были наполовину мертвы и потому довольно сносно резонировали с высокочастотными тонкими энергиями, выступая неплохими антеннами.
Но главным условием было даже не отыскать Проводника – прежде, чем забрать его к себе, нужно было суметь уговорить его рассказать свою историю, а после, принеся в жертву свое смирение, не осудить его.

Поверив Кручиновне на слово, пойдя к карьеру и совершив этот нехитрый ритуал, Сепия оглядываясь по сторонам в поисках существа, проходила вдоль реки до вечера. Никого не встретив, она уселась на бревно и растирая ужаленные крапивой ноги, уже подумывала возвращаться домой, когда её внимание привлек шелестящий звук.
Повернув голову в сторону шороха, ей привиделись – то ли трясущиеся в лихорадке перепачканные болотом, скомканные бинты, то ли порванный ветром целлофановый пакет, зацепившийся за ствол плакучей ивы; но подкравшись поближе и присмотревшись повнимательней, она увидела странное на вид растение с человеческим лицом, запутавшееся в собственных длинных корнях.

Исхудалось, мертвенно-бледное лицо и пустые глазницы – весь его вид говорил языком предсмертия. Но рецепторы самосохранения, оказались в полном порядке – заметив движение и пытаясь выглядеть максимально отпугивающим и ядовитым – куст хищно зашипел, отчаянно махая колючими руками-листьями, не понимая, что выглядит потрепанно-засохшим и уязвимым.
Успокоив Проводника легким касанием ладони к его лбу, не теряя времени – Сепия попросила рассказать его историю, и судя по его виду, та была с довлеющей примесью злосчастья…
-
Когда-то, Существо было одним из внебрачных лилианов – восемьдесят первым сыном Лилит, от очередного забулдыги демона. Мать особо не церемонилась с сыном, и как только тот достиг семилетнего возраста, с бессердечной легкостью отдала его в подмастерье к Ланиусу, палачу, обитавшему вблизи замерзшей реки Коцит, что простиралась через пятнадцатый круг Ада.
Юный Лилиан, не был особо одарен для такого филигранного мастерства, как казни, но из-за отсутствия брезгливости, прекрасно справлялся с черновой работой. Шли годы, мальчик подрастал и множились его желания – перемывание кишок, да костей с черепами, бесконечному потоку грешников – ему изрядно надоели.
И улучив момент, когда мастер отправился на своё неправое убийственное дело – сбежал. Ведь в последнем разговоре, Ланиус обозвал его криворуким паяцем и дал предельно ясно понять, что Лилиану в этой жизни не быть его приемником, не стать избранным, переняв это кровавое ремесло – ведь он даже не годен довести до самоубийства, влюбленных в него праздно шатающихся грешниц, что уж тут говорить о тонкостях пыток и убийствах.

Лилиан мчался по замерзшей реке на юг, ближе к Лете, адской реке забвения, а вслед за ним, струились лукавые шепоты Сирен, живущих подо льдом, соблазняя уйти на запад – где существовал вход в человеческий мир.
От резкой смены направление движения, его уши миновало предупреждение о безвозвратной потере телесной формы и даже возможной смерти.
-
Беспечно нырнув в воронку между мирами, Лилиан летел, чувствуя, как истончается его физическая оболочка. В отчаянии, он хватался за воздух и в тот момент, когда тело почти растворилось в безвременьи, его рука откуда-то выдернула куст красивого, но ядовитого олеандра, и заговором, привязав к цветку почти исчезнувшего себя – он избежал неминуемой смерти и оказался на Земле.

Поменяв форму, у него поменялось сознание, при котором, жилось ему в мире людей – ни холодно ни жарко, но лишь до тех пор, пока на всей скорости, в него не влетела перманентно влюбленная Психо-Фея и Злая Повелительница Мух в одной матрешке, снаружи – одна, внутри – другая.
Увидев в нем гибкий волновой разряд 10-го дана, она подзатыльником перепрошила Лилиана в Вай-Фая.
После этой нехитрой процедуры, Фея без лишних сопротивлений с его стороны – проецировала на него любые свои чаянья и фантазии, притворяясь то его матерью, то сестрой, то возлюбленной – проникая всё глубже и глубже в его черепную коробку, тем самым, подмывая его миропредставление, вместе с привычным мнением о себе.
От растерянности, не понимая где он, а где вымысел Феи о нем, у Вай-Фая густела кровь, и в попытке разрядиться, он в неограниченном количестве нюхал хлорку, а после, заламывая руки, взывал под землю: – Мать! Кто же я такой, и за что мне наказание, незнанием?!
Но мать не отвечала, будучи занятой тем, что рожала ему сестренок с братишками, и Фея, заливаясь веселым скрежетом тормозящего поезда, вместо смеха – безнаказанно удерживала его внимание в ловушке, продолжая свой сбивчивый монолог.

- Глупец! Без меня, ты так бы и остался угловатой карикатурой в профиль на самого себя, Ванькой без Встаньки да Встанькой без Ваньки! Отчего же ты не рад мне? Ведь я подарила тебе – твою же целостность, совокупность всех возможных качеств – без вычетов и недочетов.
Я превратила тебя в высокообогащенный уран, за счет прививания к твоему исходному, однобокому, обедненному содержанию – его противоположное значение, тем самым, наделяя черное белым, а белое черным, которые объединились в сплошную отправную стихийную точку. И если эта точка тебя изломала – значит, так тому и быть! Хоть душа твоя еще хранит крупицу сексуальной привлекательности, но близится великий пост – а я чту каноны и... - тут Фея недоговорила, её слова оборвала жившая в ней, Злая Повелительница Мух, которая поменялась с нею местами и улучив момент – вырвала из Вай-Фая его пуповину, тут же подпоясавшись ею, после чего – радостно запрыгнув во что-то хвойное, обе навсегда исчезли из его жизни.

Немного погодя, кое-как зализав раны, Вай-Фай в своей злобе к Фее и Повелительнице Мух, совсем сорвался с петель нравственности и перезастегнулся на воздаяние.
Он начал охоту на мух, моль и прочих летающих насекомыми, обзаведясь для этого самонаводящейся рогаткой. Но его месть жаждала крови, и однажды, вложив в его руку топор, повела вырубать хвойные деревья.
В своем помешательстве, он начал видеть Фею – в маленькой елочке, в туе, корабельной сосне, в покрученной карельской березке и даже в бедно одетой лиственнице – пряча от себя очевидность того, что все они вместе взятые ни в чем не виноваты, что они – это не она.

Спустя пару лет, вся хвоя вдоль реки, в которой обитал Вай-Фай – была вырублена, но вместо облегчения, в его душе расцвели самонанесенные стигматы – благоухая тонкими трупными нотами, а корни увеличились в размере от чрезмерного кровопийства и стали неповоротливыми.
Чужая кровь больше не усваивалась и началось несварение корней, переросшее в инфекцию.
В попытке очиститься – он несколько раз подряд, неудачно дистиллировался и вытекал кровью из собственного носа. Теряя себя с каждой каплей крови – затуманилась прозорливая ищейка, расфокусировалось зрение и зафальшивил слух.
Остатками воли он подчинил реку, сделав её своими глазами и ушами, но та не потерпев своего загрязнения разлагающимся корневищем навязчивого пленителя – утекла в долину, оставив его на своем быстросохнущем илистом дне, где он и был найден Сепией, спустя три недели.
-
Выслушав до конца грустную историю Вай-Фая – она игнорируя слабое сопротивления – сгребла его в клетчатую хозяйственную сумку и отправилась домой, где первым делом ампутировала большую часть перегнивших корней и пересадила его в большой горшок с фитильным поливом.
Новоиспеченный Проводник, слегка оклемавшись, бойкотировал свои прямые обязанности, как мог – ловил объемные информационные частоты и тут же, по-диджейски умело их подрезал, или микшировал несколькими сигналами одновременно, изменяя их до неузнаваемости.
Будучи склонным к нарциссизму на грани эксгибиционизма – занимался пятнадцатиминутным самолюбованием на низких частотах онлайна, тем самым, заставляя мух вокруг себя, собираться в стайки и по команде вырисовывать в воздухе его имя.
Вредительства от Вай-Фая было куда больше чем пользы, бороться с его забавами было тщетно и потому, на какое-то время, Сепия переставила его на огород, где он стоял в качестве пугала.

Поначалу ему очень хотелось, чтобы в нем продолжали нуждаться, и чтобы привлечь к себе прежнее внимание – он наглухо закатывал свои истерики в банки, сохнувшие на частоколе, после чего, Сепии легче было их выбросить, чем отмыть.
А под вечер, зажимая свадхистхану каподастром и перейдя на фальцет – за неимением своих песен – он самозабвенно пел чужие, конечно же, игнорируя авторские отчисления.

Но однажды, Вай-Фай передурачился до упадка иммунитета, что расшевелило в нем тяжело поддающийся лечению недуг, под названием – Альтер Эго.
Вай-Фай как-то сразу сник, ушла его беспечность, граничащая с хулиганством, и после того, как он украсил нимбом 15-й Аркан – его потянуло на кладбище. Сепия, в надежде хоть как-то уберечь подключение к небесному серверу своего бедового проводника – переставила его на задний двор, поближе к семейному склепу.
Пытаясь скрасить его тягостные будни, она подкармливала его сушеными мухами в шоколадной глазури, но ел он их без явного аппетита. Зато охотно наказывал свое отражение тем, что смотрелся в зеркало.
А через некоторое время, полностью отказавшись от еды и забав, он попросил лопату и по недоброму зашипев – дал понять, чтобы его не беспокоили; в следующий момент – полностью заблокировав подключение к себе.

Связи с Вай-Фаем не было всю неделю, и Сепия уже мысленно поминала его у виртуальных икон. Но внезапно, среди ночи, её разбудил слабый пикающий сигнал в ухе и схватив фонарь, она выбежала на задний двор.
Ожидая увидеть что угодно, она всё же, была застигнута врасплох – по всему периметру семейного кладбища, красовались свежие могилы со странными надписями на надгробиях.
Все они – были погребеньями Альтер Эго Вай-Фая .
Справа, на надгробии было выцарапано – Счастливый Семьянин, слева – Знаменитый Рок-Музыкант, сразу за ним, упокоились с миром – Супермен, Бэтмен, Человек-паук – уравновешенные могилками суперзлодеев.
А в центре новоиспеченных мертвецов, в своем горшке, горделиво стоял Вай-Фай, громко требовавший недельную порцию моли в сахарной вате, вместо глазированных мух.

Лже-личности бесследно исчезли, но Вай-Фай еще ничем не заполнил образовавшийся вакуум от сбытого балласта; он стал молчаливым и неуверенным в себе, потому что впервые столкнулся с собой настоящим, о котором ничего не знал.
Когда он оставался с собой наедине, то на его лице, очень часто читалась растерянность – так выглядят маленькие дети, слабоумные старики и душевнобольные. Вычислить, к кому из них примкнул Вай-Фай, было занятием не одного дня – что сулило очередной квест.

Время шло, но состояние Вай-Фая с трудом можно было назвать нормальным, и соединение с главным сервером так и не стало устойчивее. В редкие моменты, когда пелена покидала его глаза – он развлекался тем, что пугал птиц, рычал на кошек и подвывал собакам.
А ещё, он понемножку знакомился с собой, потому что очень часто, не зная чего от себя ожидать – был шокирован собственными поступками.
Сепия ухаживала за ним, как могла – поливала из шланга, подпиливала колючки на его листьях, кормила калорийными деликатесами и даже нанесла на его горшок, в форме головы Бэтменена – гравировку с мистическим рисунком, намекающим на его тотем; но всё же, было видно, что ему не легчает.

Перебирая варианты, как улучшить его настроение, она даже допустила мысль о его знакомстве с комнатой, которая к тому времени начала оттаивать, но рисковать не стала – бесцеремонность Вай-Фая и впечатлительность комнаты, были даже в теории несовместимы.
Было очевидно одно – для нормальной связи с главным сервером, Вай-Фаю нужен друг, но только из подобных ему, иначе её ждет информационный голод ещё долгое время.

И однажды, высаживая на свежих могилках барвинок, Сепия заприметила, как Баба-Яга, со своей ступы сбросила что-то в десяти метрах от неё, после чего, запрыгнув в Фею, скрылась в ельнике.
Подбежав к выброшенному предмету, она увидела, что Оно, имело странную форму, но явно было одушевленным и как минимум – тянуло на Проводника.

- Удача? – спросила себя Сепия, и тут же, сама себе ответила: – Нет, судьба!..

<Лития: Отмывание>

wʎm ņıqнноɯdɐʞ

последние дни слушала музло одного гениального чела, вспоминала все музыкальные проекты для которых он делал аранжировки и писал музыку.
сам прописывал барабаны, синтюки, гитары, бас и в итоге - не срасталось. причины в основном - галимые - делюга шкуры неубитого медведя.
может и к лучшему так случилось, потому что человек сейчас пишет труд своей жизни - сложный, многотомный, научный.
но ведь музыку то он писать не разучился и даже хочется иногда ему с кем-то поработать, да вот только осточертело связываться с "вот этим вот всем человеческим фактором".

парадокс и подарок судьбы одновременно для меня в том, что я имею доступ к его гению, так почему бы самой не начать писать песни - ведь он аранжирует и запишет их для меня в любом стиле - хоть рэп, хоть диско, хоть рокешник, причем сделает это абсолютно бесплатно на обычной хоум-студии.

я без понятия как пишутся песни с нуля (ну типа берешь гитару или клавишные и какую-то мелодию с текстом сочиняешь), потому что не умею играть ни на гитаре ни на клаве, да и голос со слухом у меня посредственные - ну так и что! начну с того, что с нового года займусь гитарой и сольфеджио, а если будут проблемы с текстами, то придумаю мотив на "у лукоморья дуб зеленый" и всё в таком духе (хотя стихи раньше писала и даже существуют спетые песни с моими словами).

вчера придумали ему никнейм - Музыкальный Пешеход.
наш проект будет существовать исключительно в электронном виде - слава интернету и его создателям за эту концертную площадку!
сама не знаю как так вышло, что мне захотелось писать песни, а МП вписался быть им дизайнером и выпускать их в мир красиво одетыми.
мой путь неисповедим.
<Лития: Отмывание>

Офелия и Немой

Покачиваясь на качелях в саду, Офелия парила в тазу ноги. Краем глаза, она заметила чью-то реакцию – та, мошкарой пряталась в кустах крыжовника.
Обнаружив себя, реакция попыталась незаметно взлететь и скрыться, но вне тени, обезводилась и просыпалась песком у свекольной грядки.

Не было никакого уговора встретиться, не была назначена ни дата, ни время и потому Немой, как всегда, пришел вовремя.
…Давным-давно, один молодой человек, сея лганьё, думал что ушлый, но предсказуемо протек в дуршлаг анатомических страстей и обзаведясь типуном на языке, онемел.
В припадке щедрости, болезнь облагородила его не только немостью, но и разговорила лицом.

Немой неважно стоял посреди себя у калитки Офелии и передергивал улыбкой.
Он знал, что она любит честность и потому, чтобы выглядеть искренним, не мылся и не брился три дня и три ночи.
В своей пучинной импровизации, он зачем-то нацепил на себя бусы из свежевылупленных цыплят, настоянных на бурячихе и теперь от него несло убийственной пылкостью чувств.

С претензией во взгляде – «птичку жалко», Офелия отвернулась. Немой, в примирительно-застенчивом реверансе, приподнял штанину и обнажил свою щиколотку – от обеих душ сразу же отлегло и они весело засмеялись.
-
По жизни, Немой искал Себя и Любовь.
Когда-то, в ченнелинговом бреду, Офелия философически повествовала ему, как их найти.
- Ты можешь пойти направо, налево, вверх или вниз – тут важно не размыкая цепь, глядя прямо в глаза любой выбранной стороне, выжать максимум из нее. Высокий градус не должен понижаться ниже отметки 101, но если накал будет возрастать, то есть вероятность перегореть. А ещё, твой путь может пошутить, притворившись треснувшим зеркалом и простираться одновременно во все стороны света. Важно при этом отыскать все свои следы, собрать их и сжечь. В созерцательных монастырях, это называется «Убить Свою Мать». А вообще, всех сюрпризов не сосчитать, - добавила она, снимая с себя любую ответственность за сказанное, как по весне валенки.

Когда Офелия это говорила, то в его левом глазу отчетливо читалась хромота, про себя она истолковала этот знак, как дурной и с любопытством наблюдала, что же будет дальше.
А засим разговором, оседлав палку, на которой крепилась деревянная голова лошадки, Немой, тыгыдымским конем, сосредоточенно поскакал на своих двоих, куда глаза глядят, пока не оказался на распутье.
Все серьезные дороги, одинаково любезно встретили его отсутствующим выражением на лицах и каждая отвела ему срок, не менее жизни, чтобы ступить на себя. А все легкомысленные пути, дурашливым кривлянием, мимикрируя его мечты над отражающей бездной тамагуны, сулили жизнь на широкую ногу у колеса фортуны на шее, но с одним важным условием – только здесь и только сейчас.
Веселая карусель, на всей скорости жонглировала его смекалкой и так и эдак, покуда созревала его взрослость. Но возмужалость, всё не подавала признаков жизни и выбор не был сделан.
Однако, на эту скудную среду обитания, обратили свой взор Линзы Невезения и втихаря укоренившись в его сухожилиях и сросшись со зрачками, окончательно обездвижили его, обретя над ним тотальный контроль.
Так Немой, сам того не осознавая, обрел свою судьбу.

Под его незавидный удел, была тут же придумана должность – стоять на развилке конвейера судеб приветливым истуканом увешанным указателями.
С болезненной ухмылкой, он лицом к лицу, встречал горячеглазый поток жаждущих заполучить от него намек на дежавю выбранного ими пути. В ответ, Немой, в своей фирменной издевке, пользуясь судьбоносной привилегией, совершал злой перфоманс, виртуозно тасуя указатели до свиста в ушах вопрошающих. И если мужскую аудиторию это представление лишь раздражало, то женщин, напротив, привлекал этот свистопляшущий обертон, который призывно хлестал слух, наматывая свое невидимое лассо на острие их внимания. Зачастую, это представление заканчивалось неразберихой и давкой, что влекло за собой неизбежное наказание зачинщика со стороны пристрастных изуверов.

Долгое время Немой так и жил, не отдавая себе отчета, на каком свете находится. Он никак не мог взять в толк – эта история с ним уже случилась, или происходит здесь и сейчас? Потому что одновременно с ней, на фоне перекресточных экзекуций, он как будто проживал еще одну жизнь, но только ища в ней любовь.
-
Любовь была Женщиной с него ростом, и он мог стать любой ее частью. Только у Немого повсеместно сбивалась наводка и он узнавал себя, только в ее самых неприглядных частях тела.
Но он не сдавался – прицельно скользил по ней взглядом, нюхал воздух подле нее, трогал на ощупь и пробовал на вкус. Но его внутренний мир, почти всё в ней находил – замшело-отвратным, сквозь ее Шанель, ему попеременно сквозило – то человеческой вонью, то несло устрицами. Дышать было негигиенично, и от удушья, ему хотелось обнулиться до растертого по школьной доске, мела.

Время от времени, сквозь обрывки здравого смысла, в Любви узнавались волнующие места и тогда, на горизонте появлялась очередная Мальвина, у которой на первый взгляд, было то, что ему нужно.
Вот только и это было тщетным, потому что разговаривали они все в заведомом обыкновении, на косноязычном диалекте своих недоразвитых чувств.
Каждая из них, пытаясь произвести впечатление, за уши притягивала важные для него слова – в бытовой, мистический либо горячий и обольстительный смысловой ряд, но те совсем не держались кучи и выглядели сырыми и обветшалыми, а потому – бессмысленными. Суть их слов – травила тюльку, воняя канцелярскими штампами.

Не понимая, что же происходит, Мальвины со всем пристрастием, рылись в своих базовых настройках, тыкая проводками куда не попадя, царапая микросхемы; бесконечно анализировали исходный буквенный материал и никто из них не догадывался, что всё дело было в специальной склейке. Она находилась в изобилии повсюду, но почему-то, ее мало кто видел и потому совсем не пользовался ею.

Вот за этой склейкой, сам того не зная, и приходил Немой к Офелии. Этот клейстер был виден ему только тогда, когда она начинала произносить слова, склеивая их в предложения.
По своей консистенции, он был похож, то на выдирающую пломбы из зубов, ириску «Кис-Кис», то на смолу фруктовых деревьев, то тянул сладость из гудрона, то напоминал рахат-лукум. Ему подходило решительно всё.

Сегодня, он был очень голоден и ему было абсолютно всё равно, о чем она расскажет. Важно было раздробить фразы и предложения на куски и сгрызть эту клейкую массу.

Вытирая подолом юбки свои ноги, Офелия кокетливым взглядом пригласила Немого присесть рядом. Когда тот удобно уселся, она предварительно упав в детство, подняла юбку и задрав ногу повыше, принялась грызть на ней ногти.
На этот раз, она рассказывала ему о том, как дух покойного Майкла Джексона, натирал свою берцовую кость на вселенскую терку и тем самым, делал замес для новой колонны на мировом музыкальном олимпе.

Немой, пропуская мимо ушей смысл сказанного, жадно скоблил каждое ее слово до тех пор, пока не переел, после чего разнежился, разомлел и громко пустил сытую отрыжку.
- Чем больше разговариваешь, тем меньше смысла в тебе я вижу, – апатично телепатировал он ей скорой телеграммой. Офелия внемую улыбнулась.

Мысли ушли из ее головы, лицо похудело и упало в таз с водой. Немой не придумал ничего получше, как наступить на него своей ступней.
В знак необиды к нему, пересилив жадность, Офелия протянула свою ногу к его рту и дала сгрызть ему любимый ноготь на большом пальце.

После, они сидели в исповедальном безмолвии и пылко признавались в безразличии друг к другу.
Их беседа длилась не более получаса, но он был украден у многомиллионной любопытствующей публики и потому длился, почти что вечность.
В этот раз, коллективно-прожитого было слишком много, старинные часы не смогли удерживать свой привычный отстукивающий темп и треснули.
Как только в них появилась брешь, тут же – через анкерный спуск, по ажурным колесикам, избегая циферблата, перепрыгивая со стрелок на маятник – сбегали танцоры-секунды, а вместе с ними истекло и всё время.
-
Двое сидели рядом, не касаясь друг друга – каждый молчаливо прорастал в свою вертикаль – веки и рты их были намертво склеены сном. Им, наконец-то, удалось сторговаться с жизнью и та отпустила их навсегда.

Демонстративно зашуршала пластинка и подчеркивая свой безупречный вкус, голосом юрЫ шатУнова, в торжественном предзнаменовании долгой и счастливой смерти новопредставившихся, хищно прошипела: – Медленно уходит осень, так пусть будет ночь и кружит, к земле торопясь прильнуть.
Исполнив свою миссию, винил зачадил сизым дымом в глаза зевакам и скоропостижно утилизировался.

Под скупые жесты крестных знамений архимадритов и тихие гимны менестрелей, момент был каллиграфично затрафаречен в хрониках сансары. Все прожитое сбылось. В знак глубокого уважения друг к другу, все чихать хотели.

И только старенький киносъемочный аппарат, молчаливый свидетель этой истории, в спешке заметая следы – жадно глотал пленку со следами происшедшего, спасая призраки Немого и Офелии, как главных героев бродячего сюжета о Главном.