<Лития: Отмывание>

Теснота Пустоты

Болели ею люди, во все времена болели. Болезнь хитрила и изворачивалась, не давая придумать лекарства против себя – уж если заболевал человек, то пиши пропало – поди да и отдай ей три месяца жизни.
А если хворь затягивалась на дольше, то безвозвратно забиралась в людской рассудок и навсегда окутывала его паутиной из иллюзий, не давая даже спички вставить в глаза здравому смыслу.
Болезнь до невероятия упорно преследовала людей, но настигала – не более двух-трех раз за их жизнь.
Переболеть этой хворью, было знаковым рубежом, что-то менялось после этого в человеке, у каждого по-своему.

Исследователи этого зловещего феномена, вывели некую теорию о Прививании от болезни, постулаты которой сводились к тому, что чуть ли не единственным спасение против нее, было скормить ей свой самый большой страх, боль или откупиться несвойственным человеку поступком, каким-нибудь абсурдным действием, которое сбивало бы болезнь со следа, и в теории, это считалось равносильным переболеть ею.
Местное население особенно чтило тех, кто не был замечен в болезненной связи с этим терзающим наваждением, и портреты этих людей украшали доски почета местных поликлиник.
Находились и такие, которые поклонялись болезни, утверждая, что она является той, кто отмеряет мудрость и не существует не переболевших ею, но их считали повредившимися в уме сектантами, не верящих в чудо.
-
Проходя мимо покосившейся деревянной лачужки местного лесника, Сепия была счастлива, как никогда. На улице стояли последние дни бабьего лета, хрупкие серебренные сети раскинутые маленькими паучками, назойливо лезли в нос к любому, кто был ростом выше метра.
Услыхав шум, в дверях завалюшки показался лесник и приветливо помахал рукой расчихавшейся девушке.

- Будь здорова, девонька! И пусть лютая Пустота, обходит тебя стороной! – напутственно добавил он.
Сепия вслух поблагодарила старика, а про себя, на слабых нервах от кольнувшей тревоги, истерично хохотнула над его суеверием.
- Не возьмет меня Пустота, не по зубам я ей! – бравадно пробормотала она себе под нос, пытаясь стряхнуть эту липкую мысль из памяти.
Но всё же, настроение начало портиться, невинное стариковское пожелание, прозвучало как зловещее предупреждение, подняв со дна памяти всевозможные поверия об этой страшной болезни.
Эти истории – жуком-кожеедом царапались в ухе, норовя повредить барабанную перепонку и Сепия замотала головой, пытаясь отделаться от их навязчивости.

Она никогда не болела Пустотой, но с детства слышала о ней, а однажды, собственными глазами видела женщину, которая не смогла с ней справиться.
Несчастная утверждала, что чувствует постоянную качку, так как её личность переселилась в бельевую веревку, висящую в общем дворе, и что теперь никто не имеет права сушить на ней свои вещи, так как те переймут отдельные черты ее индивидуальности, а делиться собой она категорически ни с кем не желала. При этом, заигрывала с мужчинам, кокетливо намекая на то, что если они почувствуют характерную щекотку в трусах, которые сохли на этой веревке, то пусть не делают большие испуганные глаза – ведь она же предупреждала!
После этого инцидента, никто больше не встречал бедняжку на улицах города, по слухам, её навсегда определили в Желтый дом.

Сепия делала профилактику от Пустоты всего три раза в жизни.
Первый раз, еще в детстве – отбросив прочь сомнения и преодолев отвращение, она решительно подошла к кольщику свиней и попросила отпить из кружки с кровью, зачерпнутой из туши только что заколотого хряка.
Второй раз, она целый час, по пояс просидела в болотной трясине, держась за веревку привязанную к коряге, в качестве подстраховки. Вот тогда страху она набралась настоящего – когда силы в её руках уже иссякли, а трясина только нагуляла аппетит и плотно обхватив Сепию за ноги – съела её сандалии и принялась за пятки. Но в тот раз всё обошлось, ужас сковал её рассудок, и открывшееся второе дыханье – выдернуло её из глотки оголодавшей трясины.
В третий раз, она решила быть осмотрительней и не рисковать напрасно жизнью – ей пришло в голову откупиться абсурдным самоистязанием. Для этого, предварительно закопавшись в сено, она оставила открытым лишь живот, насыпала на него зерно и позвала кур. Куры топтались по ней, оставляя на теле синяки да ссадины и клевали зерно. Прикосновение их острых клювов к животу, подстрекало вскочить и вприпрыжку убежать от этой изводящей нервы щекотки, граничащей с болью. После такого нелепого «массажа живота», по мнению Сепии, Пустота просто обязана была позабыть о её существовании. Эта процедура, казался ей чудотворной, но повторить её еще раз, она ни за что больше не решалась.
А потом, она и вовсе уверовала, что сможет обходиться без этих неукоснительных мер предосторожности, и что болезнь, в конце концов, не посмеет к ней приблизиться.
-
Уже и солнце зашло и снова встало, а тревога всё так же продолжали грызть Сепию изнутри –отмахнуться от неё не получалось и она уговорила себя, что всё же сделает профилактику от Пустоты, но вот только попозже.
Прошел месяц и Сепия уже начала было задумываться, как обезопаситься от болезни.
В сети даже выискала чепушной рецепт местного знахаря, в котором значилось: «Значит, берете обычную тыковку и изо всех сил зажимаете бедрами. Но обязательно чтобы хвостик тыковки смотрел в сторону северо-востока. Теперь выгибаемся в позе разъяренного тарантула и засовываем маленькую помидорку в рот. И стараясь не раздавить тыковку, не потерять направление на северо-восток и не раздавить зубками помидор, вешаем горох на уши – и вот в таком положении строго по часовой стрелке, начинаем двигаться, приговаривая: "Пройди-уйди болячка поганая, пройди-уйди болячка поганая". И так вот часа три.»[1]

Читая отзывы воплотивших этот абсурд в жизнь, Сепия смеялась до икоты, не замечая, как меняется её состояние.
Позже, ложась спать, она почувствовала легкое недомогание – симптомы намекали на обычный грипп и она в полудреме перебирая всех кто мог бы её заразить, не нашла ничего лучшего, как обвинить начхавших на неё перелетных птиц или пробегавших мимо свиней. Она силилась уснуть, но вместо этого, усыпила свою бдительность, упустив из виду догадку, что нечто иное прокралось в неё. Что в неё вошла Пустота.

Утром, Сепия поймала свои мысли на несколько удаленном расстоянии от своей головы. Мысли были заняты поиском хранилища для её личности, но это ни капельки не показалось ей странным и она сочла нормальным присоединится к ним в этом поиске.
Она весь день, с интересом обшаривала взглядом все вещи в доме, представляя их в качестве мимолетных тайничков для своего переселения, но так и не смогла остановиться надолго ни на одном из предметов.

Пустота пустила в ней корни сразу же, за сутки полностью заполнив собой оболочку Сепии. И когда на следующий день, девушка открыла глаза, то почувствовала себя в своем же теле – чужой, ей будто было в себе мало места.
Соседи прознали об её хвори сразу же, и когда Сепия выходила на улицу – старались смотреть на неё вполглаза, про себя гадая – выздоровеет она, или нет.
Но ничего из этого Сепия не замечала. Прежний мир для нее больше не существовал.
Её тело дышало, двигалось, ело, спало, но без её присутствия – все это делала за неё мышечная память, а сознание Сепии в это время, беспомощно повисло на поверхности тела, ей когда-то принадлежащего. Она боялась быть унесенной порывом ветра, или сорваться с себе под напором проливного дождя – теперь она жила в постоянном страхе упасть и затеряться среди кучи предметов, между миллионов выборов – кем же ей теперь быть.

Её пугало открытое пространство, хотелось где-то спрятаться – желательно внутри – привычно запрыгнув в голову, в область сердца, или в живот, но теперь там всё было занято Пустотой, которая вытеснила её полностью.
Безопаснее всего она ощущала себя в ушной раковине, но болезнь прогрессировала, толкая её всё дальше – за свои пределы, к другим рубежам.
И вот в один из дней, в то время, когда её тело занималось готовкой, какая-то чужеродная сила, притупив в ней инстинкт самосохранения, выманила сознание Сепии на кончик собственного носа, обратив её взор на кухонную занавеску. Сидя на низком старте у себя на носу, она в трепетным предвкушением нацелилась на вожделенную цель – в мечтах уже допрыгнув и растворившись в ней.

Инстинкты, влекомые туманной мечтой, подстегивали её – громыхая кастрюльными крышками на сильную долю, при каждом порыве прыгнуть. Сосредоточившись на прыжке она спрыгнула, но не рассчитала свои силы и её занесло в струю раскаленного пара, валившего из кастрюли.

Шок и боль, так часто рушащие человеческие жизни, в этот раз, волей судьбы, стали её союзниками – вернув её с полпути обратно, заодно пробудив ней силы протиснуться под собственный покров и растолкав Тесноту, снова стать собой, с прежней силой ощутив свое тело.
Теперь Сепия знала, как болезнь завладевает человеком навсегда – стоило бы ей допрыгнуть до занавески – она бы тут же, втихаря от самой себя, подтасовала несовпадающие признаки и навсегда позабыв кто она на самом деле, отождествила себя с куском материи, беззаветно слившись с ней навсегда. Или, так бы и блуждала от предмета к предмету, пока пелена предрассветного тумана, не втянула бы её в свою гущу, бесследно рассеявшись вместе с ней с первыми лучами солнца.

Лежа в кровати, Сепия изо всех сил пыталась удерживаться в своих пределах, вступив в схватку с Пустотой.
Теснота в теле была невыносимой и потому она с трудом контролировала свое тело. Пустота, только ей присущим способом, упрямо претендовала на чужую физическую оболочку – каждое мгновение проведенное девушкой в собственном теле, было пронизано эмоциональными судорогами, состояние отдаленно напоминало нехватку кислорода в легких, будто было последним глотком воздуха перед удушением.
Напряжение её неизменно росло, самодиагностируя психическую эпилепсию.

Пустота улавливала малейшие попыточные оттенки Сепии потеснить её, и изобретательно вторила ей тем, что попеременно пыталась застать её врасплох на контрасте состояний – имитируя то разлитую форму, то прикидываясь жаропрочным сплавом.
Иногда, ей ненадолго удавалось одурманить здравый рассудок девушки, и тогда, Сепия с долей скрытого фетишизма, тайком рассматривала ажурную занавеску – её жестко накрахмаленные края, мечтая и самой ненадолго ощутить себя в строго присобранном или в фривольно расправленном виде.
Глядя на вычурную вязь арабесок, обрамляющую полотно, она с завистью думала о том, какого было тем мягким, беззащитным нитям, которых касался прохладный и твердый крючок, придавая им такую вычурную, изящную форму – когда они оба, такие инородные, сплетаясь изгибались в унисон, под надзором властной диктатуры узора.
Как же велик был соблазн, вот так мечтательно отдаваться этому сладостному наваждению, что искушало и пытало, истязало удовольствием; но Сепия продолжала удерживать себя в пределах своей формы и на это уходили почти все её силы.
Большую часть дня, она просто покачивалась в кресло-качалке, накрывшись с головой теплым пледом.
Теперь, главной целью в её жизни – было ничего не видеть. Одни предметы казались ей обольстительными, другие – забавными, а третьи – излучали покой и уют. Их эстетика, красота и изящество, от длительного любования ими – причиняли боль глазам, которые кровили, как будто смотрели на мир с лика кровоточащей иконы.
-
Вот и сегодня, кое-как поужинав, вместо того, чтобы отправиться в кровать, Сепия снова уселась в кресло, протянув ноги на маленьком стульчике и надев на глаза маску для сна.
В последнее время, Пустота давала знать о себе все меньше, как будто в попытке ослабить бдительность Сепии, чтобы нанести удар исподтишка.
Приближение её атаки, обнаружило себя еле слышным собачьим завываньем где-то со стороны правого полушария, и чем ближе она подкрадывалась, тем громче становился её голос – он, то каркал вороной, то плакал дитём малым, а затем Пустота и вовсе обезличилась, и в попытке поразить её дух, набросилась невыносимой, животной, рвущей на части, болью.
Сепия от ужаса металась между телом и тенью, ища место, где можно было хоть ненадолго спрятаться от этого кошмара.
И в какой-то момент, от отчаяния, она повисла в Нигде.
-
Светило солнце, шумел прибой, и в мыслях Сепии не существовало кошмара, творившегося секундами ранее. Подойдя к деревянному шезлонгу, она прилегла на него, натянув на глаза соломенную шляпу и хотела было позагорать, но услышав рев, доносящийся со стороны океана, передумала. Вскочив, она быстрым шагом направилась к источнику шума.
Из пучины океана, огромная волна несла на себе бурого медведя, но прибиваться к берегу она не спешила. Волна, то бросалась вниз, то поднималась вверх, то лох-несским чудовищем зависала на одном месте, гипнотично раскачиваясь в только ей одной понятном ритме. Медведь разъяренно заревел, и в его оскаленной пасти, она увидела пристально глядящего на неё крокодила, который ухмылкой намекнул ей, что намерен пустить слезу – и тут же всосал в себя медведя.
Слезы градом покатились из его глаз, и Сепия опешив от увиденного, сама не заметила, как оказалась возле подплывшего к берегу, плачущего крокодила. И в ту же секунду, она осознала себя плавающей на нем сверху, только вот нутро его было начисто выпотрошенным, а её руки, по локти были в крови. Удивившись еще больше, она посмотрела по сторонам и ощутила себя идущей по улице города, знакомого ей по фотографиям, в куртке из шкуры того самого крокодила.
- Что за дурацкий фасон? – подумала она, чувствуя себя попеременно – то дерзкой диско-девчонкой, то панко-подонком, то развязной жокейшей, оседлавшей сам рок-н-ролл.
С такими расщепленными мыслями, она и бродила по улицам, пока через её беспечное настроение, не прокрался приступ удушья, схвативший её за горло.
В следующий момент, она уже лежала у себя дома на полу, в корчащем тело приступе, с запоздалым чувством сожаления, что дав слабину – отключилась, несовладав с произволом болезни.

Мысленно пройдясь по всему телу, задерживаясь на суставах, Сепия к своей радости ощутила в теле больше пространства, Пустота как будто потеснилась, давая крохотную надежду на выздоровление, но чутье девушки тревожно выстукивало в висках морзянкой, что до полной капитуляции болезни еще далеко.

Прошел месяц, а Сепия всё еще носила в себе Пустоту, та немного сжалась и спряталась в мышцах, маскируясь под крепатуру – но по факту, никуда не делась. От мысли, что в ней до сих пор живет это инородное, мерзопакостное, свирепое чудовище, девушка брезгливо морщилась, множа мимические морщины на лице.
Усевшись в кресло-качалку, Сепия решила вздремнуть, как вдруг увидела свое собственное тело сидящее в кресле, только голое. Она видела себя одетой и голой одновременно. Уже ничему не удивляясь, она решила не обращать на это внимание, но в этот же миг, из её правой руки с чавкающим звуком, вылетела чашка. Она не успела как следует на это отреагировать, как следом за первой, из её груди вылетела вторая чашка, а из горла – третья. Глядя на этот чашечный хоровод, Сепия разумно допустила мысль, что окончательно сходит с ума.
Но то, что ей показалось высшей степенью ужаса, только набирало свою силу и было началом беспросветного, невыносимого мученья.

Потянулась череда безрадостных будней – днями напролет из разных частей её тела вылетали чашки, выносящие из неё Пустоту. Болезнь на память о себе, выбрала самый омерзительный способ покинуть её тело. И теперь Сепии приходилось наблюдать за тем, от чего не могла ни отвернуться, ни отмахнуться. Как будто кто-то усадил её внутреннее зрение в партере злого театрика, насильно приковав внимание к омерзительному представлению.
Кошмар день ото дня усиливался, и она беспомощно закрывала глаза и уши, в надежде не видеть и не слышать происходящее.
Но как известно, и мерзость умеет мастерски гипнотизировать – каковым бы ни было отвращение, всё же хотелось хоть одним глазком подсмотреть за тем, как в замедленной съемке раздвигалась собственная кожа и из нее медленно показывалась ручка чашки, или плавно проворачиваясь полусферами, вылезала сама чашка и с чвакающе-хлюпающим звуком, выскальзывала наружу, после чего какое-то время кружила над телом, а затем, без следа таяла в воздухе.
Когда чашка изнутри толкала кожу, то на этом месте появлялось сечение, и можно было посмотреть на кожу в разрезе – она была с молочно-розовыми краями, как будто обескровленная, и в этом Сепия научилась видеть благо, потому как вида собственной крови из сочащейся рваной раны, она бы точно не перенесла.

Поначалу, чашки с Пустотой, словно заправские комедианты – выскакивали из её груди, рук и горла, потом облюбовали левую ногу, а затем переключились на бедра.
Попадались и особо крупные экземпляры, а иногда, просто огромные, которые прокладывали свой заполошный путь – вспарывая собой исключительно живот. Временами, болезнь ехидничала с особым цинизмом – надорвав кожу и издав утробный звук, чашка будто подмигивая, высовывалась лишь до половины, и изрядно потрепав нервную систему Сепии, медленно зарывалась обратно в тело; девушка напрягала руку или ногу, пытаясь выдавить их из себя, но всё было без толку.
Так могло продолжаться часами, терпеть это было невмоготу, и Сепия в безмолвном крике, читала завалявшийся поэтический сборник, при этом, стихи о любви и красоте природы, приобретали весьма жуткий и хмурый смысл – но зато это занятие спасало её душу от разрушительной коррозии безумия.

Но такие приступы случалось не чаще, чем раз в две недели, в основном, Сепия наблюдала, как чашки свободно вылетают из её тела выкруживая собой восьмерку ламбады или какой-нибудь другой шальной танец.
Со временем, взяв себя в руки и поборов отвращение, девушка начала находить в этом развлечение. Сначала она считала, сколько чашек из неё выходит за день – насчитав в среднем, семьдесят три. Затем, начала обращать внимание на их форму, рисунок, из чего сделаны, ведь чашки из себя были все разные – иногда фарфоровые с красивым рисунком, а иногда с отколотыми краями и отбитыми ручками, некоторые из них были сделаны из нержавейки, также попадались похожие на стеклянные рюмки, но рюмками в привычном смысле, не были. Чашки были круглые, конусообразные и квадратные, напоминали мензурки, средневековые кубки и чайные пиалы.
Но всех их объединяло одно – они, все как один, были до краев заполнены вселяющей ужас зловещей сущностью, которую и вообразить трудно – хотя на вид казались абсолютно пустыми.

Три месяца Сепия наблюдала за ощеренной тиранией Пустоты, уже почти отчаявшись увидеть конец этому чашечному балагану.
Но однажды, когда улетел последний снегирь и вслед за ним, талой водой уплыла прочь из города оттепель – девушка проснулась в прекрасном настроении и весело припрыгивая вбежала на кухню вскипятить чайник, но осмотревшись по сторонам – ужаснулась от увиденного – кругом валялась немытая посуда, полы были неметеными, а паутина закрыла собой всё окно.
Оглядываясь по сторонам, она никак не могла взять в толк, что же тут могло произойти. Она размышляла до тех пор, пока на глаза ей не попалась злосчастная грязная занавеска, криво висевшая на окне. Сепию тут же прошибли воспоминания и она смущенно отвернулась, уставившись в пол.
Девушка, в одночасье вспомнила всё, что случилось с ней за последние три месяца, но память эта была будто мимолетной, краткосрочной.

В короткие промежутки, между вспышками и провалами памяти, она знала наверняка, что Пустота уже навещала её, прихватив с собой на память былые легкомыслие с беспечностью, которые в народе зовут юностью.
На смену этой истине, сразу же пришла другая – что Пустота приходит ко всем без исключения, даже к тем, кто это отрицает, так как просто не помнит об этом. И в следующий миг, навылет, через всё её тело громогласным комом прокатилась еще одна мысль, оставив после себя ярко выраженное послевкусие – что Пустота некогда съевшая её юность, приходила за очередной порцией – за её молодостью, но на этот раз, ей удалось лишь надкусить её, а не сожрать полностью.
В это бесконечно длящееся мгновенье, для Сепии было очевидным, что без толку откупаться и прививаться от Пустоты – она всё равно придет в свой час и заберет причитающееся ей, но и в долгу не останется – оставив после себя мудрость. Что было делать ей со своим новым, незнакомым содержанием, она не знала – с одной стороны, она чувствовала себя прежней, а с другой – болезнь вместе с собой, унесла какую-то сакральную её часть.

Но осмыслить случившееся, ей так и не удалось – в следующий момент, будто кто скрыл во мраке яркую вспышку её озарений, и она с тревогой глядя на календарь, снова принялась обдумывать новые пути бегства от загадочной болезни, которая по приданиям, настигает человека два-три раза в его жизни и от которой, по слухам, можно спастись.

[1]Пародия М.Галкина на Г.Малахова

<Лития: Отмывание>

Вай-Фай

Сидя на деревянном табурете с напряженно-прямой спиной и поймав ритм сбивчиво моргающих стен, Сепия в такт бледному мерцанию зрачков, бросала о стену горохом, в надежде, что тот к утру прорастет, попав во влажную среду глиняных глазниц.
Но метнув взгляд на засохшие сенполии и стрептокарпусы, свисающие нищенскими лохмотьями с противоположной стены – её надежда умерла, как гороховое эхо.
Причина худородности стен была ей известна – как-то, по неосторожности, она назвала комнату – тепличкой, после чего, будучи чувствительной к фамильярности, комната оскорбилась и высосала все соки из ни в чем не повинных растений. Но этого ей показалось мало и она полностью поглотила свет и влагу, иссушив тем самым стены, до состояния обожженой глины.

После этого, в комнате месяц стояла кромешная темень.
Сепию посещали дерзкие мысли – включить в ней яркую лампу, зажечь керосинку и возможно даже разжечь костер, но этим можно было только окончательно вывести комнату из себя, после чего, придется вызывать Комнатного Мастера, который не вникая в проблему – поменяет настройки в системе, сделав ее более сговорчивой, и тогда, прежнюю комнату Сепия потеряет навсегда.
А ведь вся её прелесть, как раз и состояла в капризности и привередливости, к тому же, она вела себя так не по придури – это был побочный эффект от её основной миссии – генерировать тонкие волновые частоты с минимальными помехами, благодаря которым можно было смотреть интересные передачи и черпать информацию из Хроник Акаши, просто закрыв глаза и настроившись на интересующую тему.

Но комната со стенами, были лишь частью целого, хоть и очень важной его частью – они служили источниками питания и подходящей средой обитания для растений, которые и выступали тонкими ментальными проводниками, и чем ухоженнее была флора, тем устойчивее была связь.
Такие комнаты существовали почти во всех домах в городке. Если в семье было несколько человек, то её делили на части и настраивали под личные запросы, но тогда перечень доступных каналов для отдельно взятого человека, был, разумеется, урезан.
Иметь отдельную комнату под свои предпочтения, считалось большой роскошью, доступной не каждому. Но этим никто особо не заморачивался, все были рады тому, что есть, оставляя настройки базовыми – не выкручивая и не выжимая из них сверхчувствительность, потому как в обслуживании, такие комнаты были дешевле – они не ломались и не барахлили.
А если кто-то из горожан и замахивался на что-то большее, то читая инструкцию по эксплуатации – непременно натыкался на маленькую хитрость производителей – всё самое важное, они прятали в сносках да примечаниях, которые печатались самым мелким шрифтом и это напрочь отбивало охоту разбираться в деталях.

Катая ногой валявшийся на полу горох, Сепия с грустью думала о том, что если заново перепрограммировать комнату, то даже на старых настройках, это будет уже не прежняя и уютная комнатушка – не та, с которой она долгие годы, с азов оттачивала и шлифовала свою пропускную способность к восприятию чудес в прозе жизни.
Потому, глядя стенам прямо в глаза, она поблагодарила их за то, что те хотя бы посмотрели на неё и пожелав комнате сладких снов, решила оставить её в покое, сроком на три года – которые, если верить инструкции, автоматически изменят её гнев на милость.

Сполна отхлебнув от информационной изоляции, Сепия обратилась к пожилой соседке Кручиновне за советом – ведь были же раньше другие – народные способы настраиваться на ментальные поля.
Бабка и вправду помнила былину, о так званых Проводниках – нужно было пойти к дальнему гранитному карьеру, вырыть в бесплодном, песчаном грунте ямку и засыпав её черноземом, попросить духа карьера послать ей на встречу – кость от кости, кровь от крови, плоть от плоти Заблудшей Души.
Подобные существа, были наполовину мертвы и потому довольно сносно резонировали с высокочастотными тонкими энергиями, выступая неплохими антеннами.
Но главным условием было даже не отыскать Проводника – прежде, чем забрать его к себе, нужно было суметь уговорить его рассказать свою историю, а после, принеся в жертву свое смирение, не осудить его.

Поверив Кручиновне на слово, пойдя к карьеру и совершив этот нехитрый ритуал, Сепия оглядываясь по сторонам в поисках существа, проходила вдоль реки до вечера. Никого не встретив, она уселась на бревно и растирая ужаленные крапивой ноги, уже подумывала возвращаться домой, когда её внимание привлек шелестящий звук.
Повернув голову в сторону шороха, ей привиделись – то ли трясущиеся в лихорадке перепачканные болотом, скомканные бинты, то ли порванный ветром целлофановый пакет, зацепившийся за ствол плакучей ивы; но подкравшись поближе и присмотревшись повнимательней, она увидела странное на вид растение с человеческим лицом, запутавшееся в собственных длинных корнях.

Исхудалось, мертвенно-бледное лицо и пустые глазницы – весь его вид говорил языком предсмертия. Но рецепторы самосохранения, оказались в полном порядке – заметив движение и пытаясь выглядеть максимально отпугивающим и ядовитым – куст хищно зашипел, отчаянно махая колючими руками-листьями, не понимая, что выглядит потрепанно-засохшим и уязвимым.
Успокоив Проводника легким касанием ладони к его лбу, не теряя времени – Сепия попросила рассказать его историю, и судя по его виду, та была с довлеющей примесью злосчастья…
-
Когда-то, Существо было одним из внебрачных лилианов – восемьдесят первым сыном Лилит, от очередного забулдыги демона. Мать особо не церемонилась с сыном, и как только тот достиг семилетнего возраста, с бессердечной легкостью отдала его в подмастерье к Ланиусу, палачу, обитавшему вблизи замерзшей реки Коцит, что простиралась через пятнадцатый круг Ада.
Юный Лилиан, не был особо одарен для такого филигранного мастерства, как казни, но из-за отсутствия брезгливости, прекрасно справлялся с черновой работой. Шли годы, мальчик подрастал и множились его желания – перемывание кишок, да костей с черепами, бесконечному потоку грешников – ему изрядно надоели.
И улучив момент, когда мастер отправился на своё неправое убийственное дело – сбежал. Ведь в последнем разговоре, Ланиус обозвал его криворуким паяцем и дал предельно ясно понять, что Лилиану в этой жизни не быть его приемником, не стать избранным, переняв это кровавое ремесло – ведь он даже не годен довести до самоубийства, влюбленных в него праздно шатающихся грешниц, что уж тут говорить о тонкостях пыток и убийствах.

Лилиан мчался по замерзшей реке на юг, ближе к Лете, адской реке забвения, а вслед за ним, струились лукавые шепоты Сирен, живущих подо льдом, соблазняя уйти на запад – где существовал вход в человеческий мир.
От резкой смены направление движения, его уши миновало предупреждение о безвозвратной потере телесной формы и даже возможной смерти.
-
Беспечно нырнув в воронку между мирами, Лилиан летел, чувствуя, как истончается его физическая оболочка. В отчаянии, он хватался за воздух и в тот момент, когда тело почти растворилось в безвременьи, его рука откуда-то выдернула куст красивого, но ядовитого олеандра, и заговором, привязав к цветку почти исчезнувшего себя – он избежал неминуемой смерти и оказался на Земле.

Поменяв форму, у него поменялось сознание, при котором, жилось ему в мире людей – ни холодно ни жарко, но лишь до тех пор, пока на всей скорости, в него не влетела перманентно влюбленная Психо-Фея и Злая Повелительница Мух в одной матрешке, снаружи – одна, внутри – другая.
Увидев в нем гибкий волновой разряд 10-го дана, она подзатыльником перепрошила Лилиана в Вай-Фая.
После этой нехитрой процедуры, Фея без лишних сопротивлений с его стороны – проецировала на него любые свои чаянья и фантазии, притворяясь то его матерью, то сестрой, то возлюбленной – проникая всё глубже и глубже в его черепную коробку, тем самым, подмывая его миропредставление, вместе с привычным мнением о себе.
От растерянности, не понимая где он, а где вымысел Феи о нем, у Вай-Фая густела кровь, и в попытке разрядиться, он в неограниченном количестве нюхал хлорку, а после, заламывая руки, взывал под землю: – Мать! Кто же я такой, и за что мне наказание, незнанием?!
Но мать не отвечала, будучи занятой тем, что рожала ему сестренок с братишками, и Фея, заливаясь веселым скрежетом тормозящего поезда, вместо смеха – безнаказанно удерживала его внимание в ловушке, продолжая свой сбивчивый монолог.

- Глупец! Без меня, ты так бы и остался угловатой карикатурой в профиль на самого себя, Ванькой без Встаньки да Встанькой без Ваньки! Отчего же ты не рад мне? Ведь я подарила тебе – твою же целостность, совокупность всех возможных качеств – без вычетов и недочетов.
Я превратила тебя в высокообогащенный уран, за счет прививания к твоему исходному, однобокому, обедненному содержанию – его противоположное значение, тем самым, наделяя черное белым, а белое черным, которые объединились в сплошную отправную стихийную точку. И если эта точка тебя изломала – значит, так тому и быть! Хоть душа твоя еще хранит крупицу сексуальной привлекательности, но близится великий пост – а я чту каноны и... - тут Фея недоговорила, её слова оборвала жившая в ней, Злая Повелительница Мух, которая поменялась с нею местами и улучив момент – вырвала из Вай-Фая его пуповину, тут же подпоясавшись ею, после чего – радостно запрыгнув во что-то хвойное, обе навсегда исчезли из его жизни.

Немного погодя, кое-как зализав раны, Вай-Фай в своей злобе к Фее и Повелительнице Мух, совсем сорвался с петель нравственности и перезастегнулся на воздаяние.
Он начал охоту на мух, моль и прочих летающих насекомыми, обзаведясь для этого самонаводящейся рогаткой. Но его месть жаждала крови, и однажды, вложив в его руку топор, повела вырубать хвойные деревья.
В своем помешательстве, он начал видеть Фею – в маленькой елочке, в туе, корабельной сосне, в покрученной карельской березке и даже в бедно одетой лиственнице – пряча от себя очевидность того, что все они вместе взятые ни в чем не виноваты, что они – это не она.

Спустя пару лет, вся хвоя вдоль реки, в которой обитал Вай-Фай – была вырублена, но вместо облегчения, в его душе расцвели самонанесенные стигматы – благоухая тонкими трупными нотами, а корни увеличились в размере от чрезмерного кровопийства и стали неповоротливыми.
Чужая кровь больше не усваивалась и началось несварение корней, переросшее в инфекцию.
В попытке очиститься – он несколько раз подряд, неудачно дистиллировался и вытекал кровью из собственного носа. Теряя себя с каждой каплей крови – затуманилась прозорливая ищейка, расфокусировалось зрение и зафальшивил слух.
Остатками воли он подчинил реку, сделав её своими глазами и ушами, но та не потерпев своего загрязнения разлагающимся корневищем навязчивого пленителя – утекла в долину, оставив его на своем быстросохнущем илистом дне, где он и был найден Сепией, спустя три недели.
-
Выслушав до конца грустную историю Вай-Фая – она игнорируя слабое сопротивления – сгребла его в клетчатую хозяйственную сумку и отправилась домой, где первым делом ампутировала большую часть перегнивших корней и пересадила его в большой горшок с фитильным поливом.
Новоиспеченный Проводник, слегка оклемавшись, бойкотировал свои прямые обязанности, как мог – ловил объемные информационные частоты и тут же, по-диджейски умело их подрезал, или микшировал несколькими сигналами одновременно, изменяя их до неузнаваемости.
Будучи склонным к нарциссизму на грани эксгибиционизма – занимался пятнадцатиминутным самолюбованием на низких частотах онлайна, тем самым, заставляя мух вокруг себя, собираться в стайки и по команде вырисовывать в воздухе его имя.
Вредительства от Вай-Фая было куда больше чем пользы, бороться с его забавами было тщетно и потому, на какое-то время, Сепия переставила его на огород, где он стоял в качестве пугала.

Поначалу ему очень хотелось, чтобы в нем продолжали нуждаться, и чтобы привлечь к себе прежнее внимание – он наглухо закатывал свои истерики в банки, сохнувшие на частоколе, после чего, Сепии легче было их выбросить, чем отмыть.
А под вечер, зажимая свадхистхану каподастром и перейдя на фальцет – за неимением своих песен – он самозабвенно пел чужие, конечно же, игнорируя авторские отчисления.

Но однажды, Вай-Фай передурачился до упадка иммунитета, что расшевелило в нем тяжело поддающийся лечению недуг, под названием – Альтер Эго.
Вай-Фай как-то сразу сник, ушла его беспечность, граничащая с хулиганством, и после того, как он украсил нимбом 15-й Аркан – его потянуло на кладбище. Сепия, в надежде хоть как-то уберечь подключение к небесному серверу своего бедового проводника – переставила его на задний двор, поближе к семейному склепу.
Пытаясь скрасить его тягостные будни, она подкармливала его сушеными мухами в шоколадной глазури, но ел он их без явного аппетита. Зато охотно наказывал свое отражение тем, что смотрелся в зеркало.
А через некоторое время, полностью отказавшись от еды и забав, он попросил лопату и по недоброму зашипев – дал понять, чтобы его не беспокоили; в следующий момент – полностью заблокировав подключение к себе.

Связи с Вай-Фаем не было всю неделю, и Сепия уже мысленно поминала его у виртуальных икон. Но внезапно, среди ночи, её разбудил слабый пикающий сигнал в ухе и схватив фонарь, она выбежала на задний двор.
Ожидая увидеть что угодно, она всё же, была застигнута врасплох – по всему периметру семейного кладбища, красовались свежие могилы со странными надписями на надгробиях.
Все они – были погребеньями Альтер Эго Вай-Фая .
Справа, на надгробии было выцарапано – Счастливый Семьянин, слева – Знаменитый Рок-Музыкант, сразу за ним, упокоились с миром – Супермен, Бэтмен, Человек-паук – уравновешенные могилками суперзлодеев.
А в центре новоиспеченных мертвецов, в своем горшке, горделиво стоял Вай-Фай, громко требовавший недельную порцию моли в сахарной вате, вместо глазированных мух.

Лже-личности бесследно исчезли, но Вай-Фай еще ничем не заполнил образовавшийся вакуум от сбытого балласта; он стал молчаливым и неуверенным в себе, потому что впервые столкнулся с собой настоящим, о котором ничего не знал.
Когда он оставался с собой наедине, то на его лице, очень часто читалась растерянность – так выглядят маленькие дети, слабоумные старики и душевнобольные. Вычислить, к кому из них примкнул Вай-Фай, было занятием не одного дня – что сулило очередной квест.

Время шло, но состояние Вай-Фая с трудом можно было назвать нормальным, и соединение с главным сервером так и не стало устойчивее. В редкие моменты, когда пелена покидала его глаза – он развлекался тем, что пугал птиц, рычал на кошек и подвывал собакам.
А ещё, он понемножку знакомился с собой, потому что очень часто, не зная чего от себя ожидать – был шокирован собственными поступками.
Сепия ухаживала за ним, как могла – поливала из шланга, подпиливала колючки на его листьях, кормила калорийными деликатесами и даже нанесла на его горшок, в форме головы Бэтменена – гравировку с мистическим рисунком, намекающим на его тотем; но всё же, было видно, что ему не легчает.

Перебирая варианты, как улучшить его настроение, она даже допустила мысль о его знакомстве с комнатой, которая к тому времени начала оттаивать, но рисковать не стала – бесцеремонность Вай-Фая и впечатлительность комнаты, были даже в теории несовместимы.
Было очевидно одно – для нормальной связи с главным сервером, Вай-Фаю нужен друг, но только из подобных ему, иначе её ждет информационный голод ещё долгое время.

И однажды, высаживая на свежих могилках барвинок, Сепия заприметила, как Баба-Яга, со своей ступы сбросила что-то в десяти метрах от неё, после чего, запрыгнув в Фею, скрылась в ельнике.
Подбежав к выброшенному предмету, она увидела, что Оно, имело странную форму, но явно было одушевленным и как минимум – тянуло на Проводника.

- Удача? – спросила себя Сепия, и тут же, сама себе ответила: – Нет, судьба!..

<Лития: Отмывание>

wʎm ņıqнноɯdɐʞ

последние дни слушала музло одного гениального чела, вспоминала все музыкальные проекты для которых он делал аранжировки и писал музыку.
сам прописывал барабаны, синтюки, гитары, бас и в итоге - не срасталось. причины в основном - галимые - делюга шкуры неубитого медведя.
может и к лучшему так случилось, потому что человек сейчас пишет труд своей жизни - сложный, многотомный, научный.
но ведь музыку то он писать не разучился и даже хочется иногда ему с кем-то поработать, да вот только осточертело связываться с "вот этим вот всем человеческим фактором".

парадокс и подарок судьбы одновременно для меня в том, что я имею доступ к его гению, так почему бы самой не начать писать песни - ведь он аранжирует и запишет их для меня в любом стиле - хоть рэп, хоть диско, хоть рокешник, причем сделает это абсолютно бесплатно на обычной хоум-студии.

я без понятия как пишутся песни с нуля (ну типа берешь гитару или клавишные и какую-то мелодию с текстом сочиняешь), потому что не умею играть ни на гитаре ни на клаве, да и голос со слухом у меня посредственные - ну так и что! начну с того, что с нового года займусь гитарой и сольфеджио, а если будут проблемы с текстами, то придумаю мотив на "у лукоморья дуб зеленый" и всё в таком духе (хотя стихи раньше писала и даже существуют спетые песни с моими словами).

вчера придумали ему никнейм - Музыкальный Пешеход.
наш проект будет существовать исключительно в электронном виде - слава интернету и его создателям за эту концертную площадку!
сама не знаю как так вышло, что мне захотелось писать песни, а МП вписался быть им дизайнером и выпускать их в мир красиво одетыми.
мой путь неисповедим.
<Лития: Отмывание>

Офелия и Немой

Покачиваясь на качелях в саду, Офелия парила в тазу ноги. Краем глаза, она заметила чью-то реакцию – та, мошкарой пряталась в кустах крыжовника.
Обнаружив себя, реакция попыталась незаметно взлететь и скрыться, но вне тени, обезводилась и просыпалась песком у свекольной грядки.

Не было никакого уговора встретиться, не была назначена ни дата, ни время и потому Немой, как всегда, пришел вовремя.
…Давным-давно, один молодой человек, сея лганьё, думал что ушлый, но предсказуемо протек в дуршлаг анатомических страстей и обзаведясь типуном на языке, онемел.
В припадке щедрости, болезнь облагородила его не только немостью, но и разговорила лицом.

Немой неважно стоял посреди себя у калитки Офелии и передергивал улыбкой.
Он знал, что она любит честность и потому, чтобы выглядеть искренним, не мылся и не брился три дня и три ночи.
В своей пучинной импровизации, он зачем-то нацепил на себя бусы из свежевылупленных цыплят, настоянных на бурячихе и теперь от него несло убийственной пылкостью чувств.

С претензией во взгляде – «птичку жалко», Офелия отвернулась. Немой, в примирительно-застенчивом реверансе, приподнял штанину и обнажил свою щиколотку – от обеих душ сразу же отлегло и они весело засмеялись.
-
По жизни, Немой искал Себя и Любовь.
Когда-то, в ченнелинговом бреду, Офелия философически повествовала ему, как их найти.
- Ты можешь пойти направо, налево, вверх или вниз – тут важно не размыкая цепь, глядя прямо в глаза любой выбранной стороне, выжать максимум из нее. Высокий градус не должен понижаться ниже отметки 101, но если накал будет возрастать, то есть вероятность перегореть. А ещё, твой путь может пошутить, притворившись треснувшим зеркалом и простираться одновременно во все стороны света. Важно при этом отыскать все свои следы, собрать их и сжечь. В созерцательных монастырях, это называется «Убить Свою Мать». А вообще, всех сюрпризов не сосчитать, - добавила она, снимая с себя любую ответственность за сказанное, как по весне валенки.

Когда Офелия это говорила, то в его левом глазу отчетливо читалась хромота, про себя она истолковала этот знак, как дурной и с любопытством наблюдала, что же будет дальше.
А засим разговором, оседлав палку, на которой крепилась деревянная голова лошадки, Немой, тыгыдымским конем, сосредоточенно поскакал на своих двоих, куда глаза глядят, пока не оказался на распутье.
Все серьезные дороги, одинаково любезно встретили его отсутствующим выражением на лицах и каждая отвела ему срок, не менее жизни, чтобы ступить на себя. А все легкомысленные пути, дурашливым кривлянием, мимикрируя его мечты над отражающей бездной тамагуны, сулили жизнь на широкую ногу у колеса фортуны на шее, но с одним важным условием – только здесь и только сейчас.
Веселая карусель, на всей скорости жонглировала его смекалкой и так и эдак, покуда созревала его взрослость. Но возмужалость, всё не подавала признаков жизни и выбор не был сделан.
Однако, на эту скудную среду обитания, обратили свой взор Линзы Невезения и втихаря укоренившись в его сухожилиях и сросшись со зрачками, окончательно обездвижили его, обретя над ним тотальный контроль.
Так Немой, сам того не осознавая, обрел свою судьбу.

Под его незавидный удел, была тут же придумана должность – стоять на развилке конвейера судеб приветливым истуканом увешанным указателями.
С болезненной ухмылкой, он лицом к лицу, встречал горячеглазый поток жаждущих заполучить от него намек на дежавю выбранного ими пути. В ответ, Немой, в своей фирменной издевке, пользуясь судьбоносной привилегией, совершал злой перфоманс, виртуозно тасуя указатели до свиста в ушах вопрошающих. И если мужскую аудиторию это представление лишь раздражало, то женщин, напротив, привлекал этот свистопляшущий обертон, который призывно хлестал слух, наматывая свое невидимое лассо на острие их внимания. Зачастую, это представление заканчивалось неразберихой и давкой, что влекло за собой неизбежное наказание зачинщика со стороны пристрастных изуверов.

Долгое время Немой так и жил, не отдавая себе отчета, на каком свете находится. Он никак не мог взять в толк – эта история с ним уже случилась, или происходит здесь и сейчас? Потому что одновременно с ней, на фоне перекресточных экзекуций, он как будто проживал еще одну жизнь, но только ища в ней любовь.
-
Любовь была Женщиной с него ростом, и он мог стать любой ее частью. Только у Немого повсеместно сбивалась наводка и он узнавал себя, только в ее самых неприглядных частях тела.
Но он не сдавался – прицельно скользил по ней взглядом, нюхал воздух подле нее, трогал на ощупь и пробовал на вкус. Но его внутренний мир, почти всё в ней находил – замшело-отвратным, сквозь ее Шанель, ему попеременно сквозило – то человеческой вонью, то несло устрицами. Дышать было негигиенично, и от удушья, ему хотелось обнулиться до растертого по школьной доске, мела.

Время от времени, сквозь обрывки здравого смысла, в Любви узнавались волнующие места и тогда, на горизонте появлялась очередная Мальвина, у которой на первый взгляд, было то, что ему нужно.
Вот только и это было тщетным, потому что разговаривали они все в заведомом обыкновении, на косноязычном диалекте своих недоразвитых чувств.
Каждая из них, пытаясь произвести впечатление, за уши притягивала важные для него слова – в бытовой, мистический либо горячий и обольстительный смысловой ряд, но те совсем не держались кучи и выглядели сырыми и обветшалыми, а потому – бессмысленными. Суть их слов – травила тюльку, воняя канцелярскими штампами.

Не понимая, что же происходит, Мальвины со всем пристрастием, рылись в своих базовых настройках, тыкая проводками куда не попадя, царапая микросхемы; бесконечно анализировали исходный буквенный материал и никто из них не догадывался, что всё дело было в специальной склейке. Она находилась в изобилии повсюду, но почему-то, ее мало кто видел и потому совсем не пользовался ею.

Вот за этой склейкой, сам того не зная, и приходил Немой к Офелии. Этот клейстер был виден ему только тогда, когда она начинала произносить слова, склеивая их в предложения.
По своей консистенции, он был похож, то на выдирающую пломбы из зубов, ириску «Кис-Кис», то на смолу фруктовых деревьев, то тянул сладость из гудрона, то напоминал рахат-лукум. Ему подходило решительно всё.

Сегодня, он был очень голоден и ему было абсолютно всё равно, о чем она расскажет. Важно было раздробить фразы и предложения на куски и сгрызть эту клейкую массу.

Вытирая подолом юбки свои ноги, Офелия кокетливым взглядом пригласила Немого присесть рядом. Когда тот удобно уселся, она предварительно упав в детство, подняла юбку и задрав ногу повыше, принялась грызть на ней ногти.
На этот раз, она рассказывала ему о том, как дух покойного Майкла Джексона, натирал свою берцовую кость на вселенскую терку и тем самым, делал замес для новой колонны на мировом музыкальном олимпе.

Немой, пропуская мимо ушей смысл сказанного, жадно скоблил каждое ее слово до тех пор, пока не переел, после чего разнежился, разомлел и громко пустил сытую отрыжку.
- Чем больше разговариваешь, тем меньше смысла в тебе я вижу, – апатично телепатировал он ей скорой телеграммой. Офелия внемую улыбнулась.

Мысли ушли из ее головы, лицо похудело и упало в таз с водой. Немой не придумал ничего получше, как наступить на него своей ступней.
В знак необиды к нему, пересилив жадность, Офелия протянула свою ногу к его рту и дала сгрызть ему любимый ноготь на большом пальце.

После, они сидели в исповедальном безмолвии и пылко признавались в безразличии друг к другу.
Их беседа длилась не более получаса, но он был украден у многомиллионной любопытствующей публики и потому длился, почти что вечность.
В этот раз, коллективно-прожитого было слишком много, старинные часы не смогли удерживать свой привычный отстукивающий темп и треснули.
Как только в них появилась брешь, тут же – через анкерный спуск, по ажурным колесикам, избегая циферблата, перепрыгивая со стрелок на маятник – сбегали танцоры-секунды, а вместе с ними истекло и всё время.
-
Двое сидели рядом, не касаясь друг друга – каждый молчаливо прорастал в свою вертикаль – веки и рты их были намертво склеены сном. Им, наконец-то, удалось сторговаться с жизнью и та отпустила их навсегда.

Демонстративно зашуршала пластинка и подчеркивая свой безупречный вкус, голосом юрЫ шатУнова, в торжественном предзнаменовании долгой и счастливой смерти новопредставившихся, хищно прошипела: – Медленно уходит осень, так пусть будет ночь и кружит, к земле торопясь прильнуть.
Исполнив свою миссию, винил зачадил сизым дымом в глаза зевакам и скоропостижно утилизировался.

Под скупые жесты крестных знамений архимадритов и тихие гимны менестрелей, момент был каллиграфично затрафаречен в хрониках сансары. Все прожитое сбылось. В знак глубокого уважения друг к другу, все чихать хотели.

И только старенький киносъемочный аппарат, молчаливый свидетель этой истории, в спешке заметая следы – жадно глотал пленку со следами происшедшего, спасая призраки Немого и Офелии, как главных героев бродячего сюжета о Главном.

<Лития: Отмывание>

Змей Бубль Гум

Травка зеленела, блестело солнышко, в небе пролетала ласточка, с весной в сердце и песней из далеких стран, в клюве. А в цепких лапках, как доказательство своей песни, она держала веточку вишни, заляпанную разноцветной жевательной резинкой…
Бубль Гум только недавно родился, а его уже воспели, как дикую, но вполне симпатичную божью тварь.
-
Когда змей помаленьку прорастал из корня погибшего дерева, то даже прибывая в глубоком сне перерождения, его не покидало дурное предчувствие.
Острое наитие рисовало ему реалии, отличающиеся от его изначальной мечты. Ведь он хотел перевоплотиться в летающего и огнедышащего змея, вот только злосчастный фантик от жвачки спутал всю магию и что-то явно пошло не так, раз вместо лап и крыльев, он ощущал лишь корни.

Созревание нового воплощения шло своим неспешным чередом, но нетерпеливость и вертлявость, циркулирующие в крови змея, не давали ему покоя – он во всё горло зевал и потягивался, пытаясь корнями прощупать окружающую реальность.
И однажды, дотянувшись до законсервированных бочек с химическими отходами, зарытых глубоко под землей, нечаянно проткнул ржавую крышку и корнями нахлебался токсичной алхимии. После чего, было ему бирюзово-зелено, почти всегда.

Доброта, злость и веселый нрав, распевали в нем полифоническим многоголосьем и иногда, от этой гремучей смеси настроений, в нем рождались неожиданные партии случайных атональных последовательностей, вот тогда и случалось самое неожиданное.
Именно под этой квинтэссенцией настроений он впервые, вместо вожделенного пламени, изрыгнул из глубины своей души шарик из жевательной резинки.
С тех пор, к нему и прилипло прозвище Бубль Гум – уж такова ироничная магия жвачки.

Бубль Гум уединенно обитал на краю города, но никак не по своему желанию, он был выселен на задворки местными жителями, за его непредумышленное вредительство.
Под концентратом различных эмоций, жилось змею весьма язвительно и самоиронично.
Змей настолько плохо контролировал свои душевные порывы, что при малейшей смене настроений, выдувал из себя, один за другим, разноцветные жвачные шарики.
В часы его внутренних противоречивых терзаний, улицы по которым он передвигался на своих длинных корнях, покрывались разноцветной жвачкой, отодрать которую с тротуаров и каменных стен домов, было нелегкой задачей.
За этот произвол его и отселили куда подальше из города.

Чуть позже, в состоянии веселой безалаберности, он подружился с вымышленными друзьями – Авоськой и Небоськой, которые были друг другу набитыми братьями, и под крики «Алахай-Малахай», в отместку за выселку, они втроем набегали на спящий город и творили уличную магию, оставляя после себя погрызенные заборы и паутину разноцветной резины.
В минуты эйфории, змей во весь голос выкрикивал:
- Посмотрите же, как всё прекрасно вокруг! А мое счастливое лицо и я сам? Да я словно Париж среди людей!

Когда Авось и Небось, ненадолго покидали Бубль Гума, им на смену, приходило случайное вдохновение и после его посещения, кривляться становилось в разы интереснее.
В один из таких моментов особого подъема духа, он натянув себе на нос корректирующие зрение очки и имитируя голос Морфея, со всей серьезностью обратился к сидящему напротив медведю набитому опилками.
- Винни Пух, что есть пчела? И как определить ее? Есть набор ощущений – оптических, жужжащих, жалящих – это сигналы рецепторов, электрические импульсы, воспринятые мозгом и может быть, все вокруг нас – это лишь пасека, улей, майя. Хочешь узнать, насколько глубока пчелиная нора? Тогда следуй за Пасечником, он предложит тебе на выбор – вересковый мед или пчелиный яд – так ты не дури с выбором, сгребай всё и пыльцу с прополисом не забудь прихватить. А после – беги! Пока не застрял в этом рое химер.
-
По соседству с синим морем, в кошачьей душегрейке, жила-поживала, рыбу Гарганзолу выживала, старушка, на вид – задутый Богом одуванчик.
В юности ее как-то звали, но к старости осталось лишь прозвище – Старуха морская.
Бубль Гум нечаянно сдружился с ней и посещал бабулю чаще, чем ее голову здравый рассудок.
- Здравствуй, бабонька! - поздоровался Бубль Гум, отвязно присев на край ее разбитого корыта.
- Всё алые паруса штопаешь? Брось это гиблое дело, а то накличешь кисельные берега, а ведь я все-таки на диете.
Старуха подняла полумесяцем бровь и прошепелявила:
- Змей, достал уже, сбрось шкуру, ведь не по сезону одет, взопрел весь, потому и несешь нерасплесканную чушь!
- Нет! – отчеканил Бубль Гум, - Умру, но газ не сброшу, буду чадить дальше, навевая ламповую атмосферу – на нее покемон легче ловится.
Старуха откинулась о воображаемый царский трон, при этом постукивая ногой по песку, от чего молоко в плошке начало прокисать.
Змей с трудом сдерживал свое раздражение, и от этого, вместо покемона, зафрендился с тамагочи.

Бабушка прониклась его охотничей неудачей и на долю секунды сжалившись, вполголоса пробубнела:
- Мой нелюбимый внучек, хватит Шалтай-Болтая пустозвонить, будто полупустой копилкой, займись чем-нибудь полезным – попрыгай с кенгуру наперегонки, выгуляй пластиковых лошадок на свежем воздухе, подкуй свои коренья, чтобы не слоились, а то ты меня знаешь, если разозлюсь и одарю, мало не покажется.

Бубль Гум весь съежился, бабкины подарки интриговали и отпугивали его одновременно.
Ведь в прошлый раз, старушка пригрозила сплести ему винтажный скафандр из алых парусов, который раньше времени запал ему в душу, там же прохудился и издох, еще долго разя несбыточностью чужих мечт.
- Ладно, каракатица подколодная, пойду я, пока гравитация позволяет. Но отныне знай! Что мною пожеваны все согласные буквы твоего имени и вид у них теперь, отвратительно невыговариваемый. Да! Я жевал твое имя, отрава жуткая, тьфу! - попрощался с бабулей змей и поковылял к знакомому газетчику, на прощанье, невозмутимо сплюнув букву Р вместе со жвачкой, старухе в корыто.
-
Продавец газет сидел в своем ларьке, интеллигентно держа нос востро, а уши по ветру, потому заслышав приближение Бубль Гума, сразу же, конспиративно завернулся в бульварную прессу.
Змей просек в этом неприязнь, но виду не подал. И в своей холодной шутке, мести ради, решив позлить газетчика, обратился к играющим в песочнице детям.
- Ей, молодая женьшеневая поросль! Вы знаете, что мы с Авоськой и Небоськой вам на радость и газетчику на зависть, открываем через дорогу новый газетный киоск, там еще и комиксы с лотерейными билетами продаваться будут.
Как только увидите по телеку рекламу «Мы как Харви Спектер, только Газетный Киоск», так сразу и знайте, мы открылись!
Все рассмеялись, только газетчику было не до смеха и повесив табличку «Переучет», он поглубже зарылся в макулатуру.

Вот так весело проводил змей свои дни, пока однажды, не опрокинул на себя банку с итальянскими специями.
Запах ударил Бубль Гуму прямо в нос и отчихавшись, мир для него больше не был прежним.
С этого дня, химия запаха владела его мыслями безраздельно. Он все никак не мог взять в толк, каким образом, сушенные и растертые почти в пыль растения, одновременно обладают пряным, пьянящим ароматом и сладким, острым или терпким вкусом.
Как-то нанюхавшись розмарина, его посетила догадка, что мир гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд и всё на свете, имеет свой запах и вкус, в том числе мысли и поступки.
С этими раздумьями, змей ежедневно приходил на городской рынок к лоткам с пряностями и часами вынюхивал всё, что было выложено на прилавках, чем немыслимо бесил лавочников.

Однажды он стащил мешочек с молотой гвоздикой и закрывшись у себя дома, принялся варить компот.
Отпив немного, он запоздало сообразил, что переборщил с мерой.
Чуть позже, сидя в полудреме, он краем глаза заметил женское очертание. Змей сфокусировал взгляд и силуэт исчез, когда ослабил, тот снова появился.
Держа фокус, Бубль Гум подскочил к девушке и зацепив ее одним из своих корней, выдернул из зыбучего пространства.
Материализованная подруга представилась как Женщина-Расческа и происхождение ее имени, оказалось не менее удивительным, чем само ее появление здесь.

Как-то раз, во сне, она безмятежно плыла по воздуху, пока ее внимание не привлекла валявшаяся на траве зеленая расческа о семи зубцах.
Ничего не подозревающая девушка притормозила над ней, как вдруг, расческа меняясь в размере приподнялась над землей, ее зубцы видоизменились и присосками подключились ко всем ее чакрам.
Оказалось, что предмет принятый за расческу, был портативной мини-электростанцией и генерировал особую динамическую энергию.
Девушка, на манер Женщины-Кошки, придумала себе имя Женщина-Расческа и бесцельно летала, искря и поскрипывая, как трансформаторная будка, покуда Бубль Гум не увидел ее и не выдернул из этого бесконечного полусна, тем самым, окончательно ее разбудив.

Дружба и любовь, случились сразу же.
Бубль Гум, без сожалений и долгих прощаний, покинул своих друзей и вместе со своей новой подружкой, двинулся с насиженного места навстречу неизведанному.
Упоминания об их приключениях, время от времени, всплывали то тут, то там и очень часто, отличались друг от друга.

Одни утверждали, что змей устроившись в шапито, давал представления, крутя на своих корнях с десяток обручей одновременно, другие видели его, как воспитателя в детском саду, который вместо обеда, кормил детей жевательной резинкой, из-за чего был уволен администрацией, третьи говорили еще что-то.
Про Женщину-Расческу тоже поговаривали разное, даже то, что она стала Музой самого Теслы, и что именно под ее влиянием он создавал свои знаменитые катушки.
Еще шептались, что она проникала в сны людей и испускала там щекочущие голубые молнии, после чего, сновидения становились прозрачными.

Но всего, что довелось им пережить, достоверно не знает никто, равно как и того, чем закончились их приключения, потому что они длятся и по сей день.

<Лития: Отмывание>

Дерево Калмык

`Лети-лети лепесток. Ключ. Язык. Замок.
Взойди-взойди семечко, пройди Калмык сквозь темечко.
Ключ-сургуч. Язык-Калмык. Замок-восток.`

Эти слова для Дерева в детстве были колыбельной, в зрелом возрасте рвали разум вопросами, а в старости – стали пульсирующей болючей мигренью.
Но не забыть, не стереть из памяти их было невозможно.
Дерево понятия не имел, откуда они взялись, также как и его имя – Калмык.

В это же время, провернув тумблер условной реальности, сквозь нетканое полотно пространственно-временного континуума, на него смотрела уже немолодая женщина.
Пережив немало сожалений о содеянном ею 50 лет назад, когда будучи маленькой девочкой, она украла из кладовки своего отца одно из семян, похожее на пестрое крыло тропической бабочки.
Это семя, вместе с другими, по весне должны были высадить в университетском дворе, для повышения квалификации профессуры Кафедры Проявления Сокрытого.
Это были дорогие сорта генномодифицированных деревьев, в каждом из них текла особенная смола, которая при правильной концентрации намерения практиком, проступала наружу магическими символами, разъедая при этом кору, и уже на голой коже дерева можно было прочесть персональное заклинание на временное изменение облика.
Схалтурить было невозможно – дерево филигранно выявляло потенциал человека, его внутреннюю силу и мастерство.

При удачном эксперименте, заклинание торжественно вырезалось из ствола и помещалось в красивую рамочку из коры того же подопытного, и дерево выполнив свою миссию, умирало.
Жизнь подобных деревьев длилась, как правило, не более пяти лет.
Им с детства прививали черенок с мыслеформой об их избранности и что в подобной жертве заключается смысл их жизни.
Сколько они смогли бы прожить без целевого использования, никто не знал, все опыты были засекречены.

У деревьев тоже была своя иерархия, тем, кто был на самом низшем генном уровне, приходилось совсем туго и жизнь их была еще короче.
Их выращивали, как цыплят-бройлеров. Они покупались первым встречным и использовались для чего не попадя – кто-то сбрасывал на деревья свои прыщи и бородавки, кто-то вживлял под кору наушники, включал злой рэп и смотрел, как дерево покрывалось бесформенными рубцами.
Лучшее, что могло случиться с такими деревьями – быть зеркалом детской памяти, помогая заучивать им таблицу умножения, алфавит и прочие школьные премудрости, быть детектором лжи на даче показаний жуликов, или любовным признанием дорогому человеку.
Иногда деревья поднимали свой немой бунт, но его никто не замечал, так как он был неслышен, были робкие попытки искажать исходящую информацию, но воля даже самого слабого человека была сильнее их деревянной природы.
--
Девочка Лиза с детства наблюдала за происходящим в тепличных лабораториях отца.
Она видела, как высеиваются семена, как они всходят и растут, как доверчиво тянуться вверх навстречу неизвестности и чем заканчивается их короткая жизнь.
Маленькой Лизе казалось, что так поступать с деревьями неправильно, но никто не разделял её мнение.
Тогда она попыталась выкопать их и пересадить в безопасное место, но это только привело к конфликту с отцом, после чего он строго-настрого запретил приближаться к его складу и теплицам.
И вот однажды, стремясь спасти хоть чью-то жизнь, она украла из коробки отца одно из семян, подыскала ближайшую зеленую планету под названием Земля, открыла временной портал, нарекла семечко Калмыком и прочла придуманное заклинание на перемещение.

Лиза очень гордилась собой и глядя на свое отражение в зеркале, пообещала ему, что когда вырастет, то посвятит всю свою жизнь спасению деревьев, рассаживая их по жилым планетам, делая их свободными и счастливыми.
Так она решила, но как многие маленькие девочки, со временем позабыла об этом.

Когда Лиза вспомнила о Калмыке, прошло ровно 10 лет.
Девушка навсегда потеряла покой, когда через галактический телескоп увидела, что случилось с деревом.
До этого, она хотела стать артисткой разговорного жанра, но поселившееся в ней тягостное чувство вины, вытравило из нее беззаботность и легкомыслие.
Теперь её судьба была предопределена. Она поступила лаборанткой в Институт Сверхчувствительной Телепатии, где всю свою жизнь посвятила изучению ментального поля растений.

В тот день, когда Лиза вспомнила о дереве, Калмык жил уже целых 100 лет, не зная дат, не зная кто он и что с ним происходит.
При соприкосновении с земной атмосферой, повредился прописанный в нём генокод, память дестроила и преподносила сознанию кромешные провалы и путаные образы.
Зрение и слух застряли на разломе внутреннего и внешнего, наградив рассудок той ломкость, коротая при любой попытке уйти на одну из сторон, впивалась жгучими осколками в деревянную плоть и превращалась в трель сотни дятлов одновременно.
В темени бесформенно болталось, лишь «Лети-лети лепесток…»

Прошло еще 500 с лишним лет.
Стоял обычный пасмурный день, который предвещал только непогоду и не более.
В этот ничем не примечательный день, наставница Гроза проводила практикум для новеньких подопечных – Грома и Молнии.
Но пока, увлеченно шумя осадками, она читала им нотации за своевольное поведение, Молния ускользнула куда подальше, в предвкушении блеснуть своим разрушительным великолепием.
- Ну здравствуй, милый, - лукаво усмехнулась Молния, целясь прямо в то самое дерево, что одиноко росло на краю обрыва.
А когда она целилась в кого-то, то не промахивалась.

- Наблюдайте грандиозное шоу блестящей поджигательницы-ломательницы! - проскрипела она, шандарахнув Калмыка прямо по темени.

- Какая виртуозная контузия, - восхитилась Молния собственным произволом и радостно ускакала прочь, даже не одарив тлеющего Калмыка пристальным вниманием.
Откуда было молодой молнии знать, что иногда заведомо злые поступки обращаются во благо и что её клин, перенастроит, наугад выбранной жертве, сенсорно-визуальную моторику.

После оглушительного удара, Дерево впервые в жизни услышал звуки вокруг себя, а чуть позже, его глаза залил ослепительный свет.
Но всё же, полностью слух и зрение к нему не вернулись – все посторонние звуки доходили до сознания с большим опозданием и в итоге, почти до основания рассеивались, а перед глазами всё проносилось с такой огромной скоростью, что вычленить из этого темпа сформированные образы было невозможно.
Лучше всего реанимировалась чувствительность коры и ветвей – ощупывать утро, день, вечер и ночь, стало любимым занятием Калмыка.
Он безошибочно определял настроение каждого времени суток.
Еще он дружил с солнцем, дождем, морозом и снегом, казалось, что способность вчувствоваться в жизнеощущение каждой из стихий, было для него природным и теперь он много знал о их тяготах и радостях.

Также, появились у него и неприятели, о которых Дерево раньше не подозревал.
По непонятным причинам, его задирал Ветер, живущий в разломе горы за стеной водопада.
Калмык рос на самой вершине холма и Ветер не упускал случая растрепать в разные стороны его ветви или дать легкий пинок ему под ствол.
Еще Дерево недолюбливал прибегающих к нему диких кабанов, лис, медведей и зайцев, их иерархия в пищевой цепочке на какое-то время уравнивалась, когда те поочередно обгрызали его и чесались о ствол, сплавляя на него своих блох.

Шли годы, но тоска Дерева не уходила – он дружил со всеми, даже с недоброжелателями, с ним же, не дружил никто.
Иногда, при безветренной погоде, он мог расслышать шепот других деревьев, растущих на другой стороне реки, но их наречие было ему незнакомо.

Калмык старился, Ветер согнул его почти вдвое, мысли о смысле жизни и собственном предназначении вызывали лишь горечь и головную боль.
Он научился радоваться даже злым порывам ветра, радовался короедам щекочущим его кожу и уж немыслимым счастьем было, когда какая-нибудь залетная птица, раскинув лапы и клюв на изнанке своего крыла, находила в его ветвях ночлег.

И когда у него не осталось ни малейшей надежды встретить настоящего друга, вдруг, к подножью его холма, быстрой рекой выбросило Змея.
Бедняга сорвался с горы и попал прямо в водопад, тот потрепал его о камни и чуть не утопил в себе, но Змей чудом зацепился за торчащие корни Калмыка и спасся от неминуемой смерти.
С тех самых пор, у Дерева появился настоящий друг!

Каким-то невероятным образом, в своей безмолвности, оба смогли расслышать мысли друг друга.
Выяснилось, что Змей был очень веселым парнем и не терял чувство юмора, даже будучи неизлечимо покалеченным.
Он рассказывал невероятные истории о том, что их окружает, конечно же, изрядно приукрашивая свои рассказы.
Чтобы приободрить Калмыка, он говорил, что другие деревья считают его чужаком, они сторонятся его из-за мощных корней и странной формы ветвей, не узнавая в нем ни лиственницу, ни осину, ни какое-либо другое дерево растущее в округе.
Рассказывал о хозяевах планеты – людях, авторитетно заявляя, что люди – это будущие деревья, что их скелеты и вены – это будущие стволы и ветки, и когда придет время, вместо кожи они обрастут корой и вуаля, в полку деревьев прибыло!

Говорил, что Калмык плохо слышит, из-за Реки, поедательницы слов и звуков, и прижимая хвост к сердцу, клялся, что та совсем припадочная и выжившая из ума старуха – карабкаясь по скалам, она забирается повыше и притворяясь водопадом, со всей своей водяной дури, бросается на зверей и птиц оказавшихся на водопое.
Еще Змей переводил Дереву песни, звучащие с мимо проплывающих теплоходов – о реке Волге, что течет издалека долго, о хлебах спелых и снегах белых, о рассветном гонце малиновом звоне и прочей непереводимо дискотечной любви и ненависти.

Говорил в основном Змей – Дереву нечего было поведать и он просто слушал, тихо радуясь этой дружбе, как ребенок – трухлявый от старости ребенок.
Так проходил день за днем, год за годом, пока в один из дней, Змей слег и не смог больше сдвинуться с места – он умирал.
Треском заполнилось долина, когда Калмык во весь голос зарыдал истошным безгласием.
Проклинать он не знал как, молится тоже неумел, и он ревел и трещал до тех пор, пока его рассудок не пошатнулся – в этом безумии, он покинул внешнее, пересек черту здравомыслия и оказался в своем внутреннем мире.

Наступила тишина и отступила боль – Калмык вспомнил свою природу и свое предназначение.
На мгновение, в этом спокойствии, ему даже стало безразлично, что случится со Змеем.
Но прожив очень долгую жизнь, ему было очевидно – что внешнее, далеко не всегда равняется внутреннему, и что уйдя в себя, он может бесконечно растворяться в небытии сохраняя отрешенность, но столкнувшись с фиксированными законами наружного мира, всё его умиротворение способно пошатнуться и рассыпаться в одно мгновенье.

Он догадывался, что его внутренний дзен, отражается в реальном мире безучастностью и черной неблагодарностью, по отношению к единственному другу.
Теперь, когда в нём впервые заговорила воля, он принял первое в жизни самостоятельное решение – исполнить желание Змея.
Решив вернуться с новым знанием наружу, он и не подозревал, что его план, станет первопроходческим в магическом мире деревьев на его родине.

Когда сознание Дерева вернулось во внешний мир, Змей лежал возле него, обняв своим кольцом торчащую и треснувшую часть корня.
Калмык всё еще не мог хорошо видеть и слышать, но реальность уже не впивалась в него своими зубами, высасывая все соки, власть над его настроением она больше не имела – теперь в его темени пульсировал шаринган.

Больше всего на свете, Дерево не хотел отпускать друга, но умирали оба и всё что ему оставалось, это самому сгенерировать намерение на исполнение чужого желания, так как сознание Змея путалось и тот не смог бы четко его выразить.
Змею оставалось только прочесть заклинание и смерть отступила бы, объединив две умирающие жизни в одну новую.

Калмык настроился на воспоминание, когда Змей напевал ему песенку: «Ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету. Тем, кто дружен, не страшны тревоги, нам любые дороги…».
Под эту песню, Змей мечтал, как было бы здорово, если бы они вдвоем могли свободно перемещаться по земле, он сетовал, как это ужасно – ползать или стоять сиднем на одном месте всю жизнь, и как бы ему хотелось летать, на худой случай – ходить.
При этом, он непременно хотел быть огнедышащим змеем и подмигивая, уточнял, – для самозащиты.

Калмык на нервных окончаниях шарингана держал намерение, пропуская его через сознание, сердце и тело до тех пор, пока осмотическое давление не достигло своего предела и смола не забурлила бушующим потоком по стволу и веткам, выталкивая собственную жизненную силу.
Она вытекала наружу до тех пор, пока не истекла последней каплей, застыв заклинанием на спине Дерева.

Но от старости и дряхлости, смоле не хватило сил разъесть кору и заклинание осталось запечатанным под ней.
К тому времени, Змей уже был полумертв и Калмык из последних сил, своими хрупкими ветвями, сдирал собственную кожу.
Ветки ломались, а кора всё не поддавалась.

Дерево в немой мольбе, беспомощно крутил по сторонам головой в поисках помощи и она пришла к нему из самого неожиданного места – Ветер глядел из своего ущелья на эти муки и его сердце дрогнуло – он пронесся мимо Дерева, вихрем закружив его в своих бесшабашных объятиях, сдувая с него кору, пока не сорвал её полностью, заодно с пеленой из глаз Змея.
Зависнув в воздухе, он наблюдал, как Дерево одним из корней, поднял друга с земли и поддерживая его дрожащими ветками, поднес к магическому тексту.

Всё складывалось как нельзя лучше, но когда Змей читал заклинание, то случайно зацепился взглядом за выброшенный из проплывающего катера и поднятый ветром, фантик жевательной резинки, и волей судьбы, название жвачки вплелось в магию перевоплощения.
- Бу-у-у-бль гу-у-у-м, – улыбчиво прошипел на прощанье Змей и слился с корнем Калмыка.
--
А спустя время, на родине нашего героя, начались необратимые перемены в жизнях его далеких братьев и сестер.
Благодаря изучению Лизой экспериментальной психологии и ментальной инженерии растений, её кафедрой была построена ментальная сетка, вследствие чего, некоторые деревья сквозь огромное расстояние, перехватили сигнал от своего соплеменника и началась их трансформация.

Сначала набралось не больше десятка таких деревьев и никто не обратил на них внимания, а когда их стало более сотни и процесс был уже необратим – бороться с этим явлением стало невозможно.
Деревья повсеместно взращивали в себе волю и выходили из зависимости чужих желаний.
Позже, этот феномен назвали Эффектом сотого дерева или Критической массой.

Люди по-разному относились к этому событию.
Одни были рады, другие – возмущены «деревянным беспределом», собирали демонстрации в знак протеста и под разными предлогами заваливали суды исками, а плотно подсевшие на доступную магию и вовсе опустились до того, что в своей мести, просто калечили и вырубали деревья.

Но факт оставался фактом – у деревьев появилась свобода выбора, способная пресекать бесконтрольную человеческую вседозволенность, давая окружающим шанс задуматься о жизнях тех, кто не может себя защитить.



<Лития: Отмывание>

wʎm ņıqнноɯdɐʞ

не дается мне Калмык, хотя этой истории уже 1,5 года и часть ее давно нарисована.
там много чего-то такого щемящего, много тоски - этого я не в силах передать словами.
я о нем и так и этак, а история "пустая", как деревянный заколоченный дом.
только сегодня поняла в чем проблема - не резонирую я с этими трогательными, душещипательными частотами, с состояниями тотального, болезненного одиночества и безысходности- сердцем я не понимаю эту историю.
всё что я делаю, это описываю ее. не знаю где брать главное - тот состав, которым проклеивают смысл подобных историй, заполняя им междустрочье.
душа рассказа наглухо заколочена от меня.

теперь я верю еще кое-чему - верю в магию опыта, в магию пережитого.
<Лития: Отмывание>

wʎm ņıqнноɯdɐʞ

Ю. Мориц - Лошадиная песня

Очень многие думают, что они умеют летать
Лебеди очень многие, ласточки очень многие
И очень немногие думают, что умеют летать
Лошади очень многие, лошади четвероногие

Очень многие думают, что секретов у лошади нет -
Ни для большой, ни для маленькой, ни для какой компании.
А лошадь летает и думает, что самый большой секрет -
Это летание лошади, нелетных животных летание.

Но только лошади летают вдохновенно!
Иначе лошади разбились бы мгновенно
И разве стаи белокрылых лебедей
Поют как стаи белокрылых лошадей?

Но только лошади летать умеют чудно!
Очень лошади прожить без неба трудно
И разве стаи лошадиных лебедей
Грустят как стаи лебединых лошадей?

<Лития: Отмывание>

wʎm ņıqнноɯdɐʞ

Ты вмещаешь в себя многих.
Ты называешь себя хорошим, добрым, чистым, духовным.
Нет, нет. Ты — живой. Ты не можешь быть сведен к концепции, положительной или отрицательной. Не маскируй свою живость словами.

В тебе живет убийца. Насильник. Террорист, готовый уничтожить мир. В тебе живет святой. Спаситель. Грешник. Солдат. Воин, сражающийся за правое дело. Пацифист. Мать, отец, сестра, брат. Любовник. Целитель. В тебе живет ярость и отчаяние, ужас и восторг. И оцепенение тоже. Лев живет в тебе, и олень, и морж, и червь, и все великие животные океана. Все овощи и минералы, все звезды в небе, все мечты, о которых когда-либо мечтали, все жизни, которые когда-либо проживали.

Ты содержишь все это. Все потенциалы. Все возможности. Все истории.
Твоё сердце – это сцена, на которой передвигаются все игроки. Так какого игрока ты будешь подпитывать? В каком игроке ты будешь находиться, момент за моментом? Кого ты будешь отрицать или уничтожать? Кто тебя опозорит, кто поразит, перед кем ты будешь преклоняться?
Когда тебе не нужно определять себя, ты можешь быть всеми существами, и ни одним из них вообще.

И тогда ты будешь сострадать всем существам, потому что увидишь их в себе.
Ты можешь не соглашаться с ними. Любить то, что они делают. Но ты поймешь их разбитые сердца, их страхи, их одиночество, их дневные кошмары, их безответные молитвы. Ты увидишь, как они борются с болью, которую не могут больше держать в себе, как они переживают чувства, которые не знают, как переживать. Как они задумываются о том, о чем раньше не размышляли вообще. Ты заметишь, что они ищут истину в чем-то фиксированном и внешнем, и что они забыли о своей истинной природе. Ты будешь плакать, и смеяться, как они, и никто больше не будет тебе чужим.
Больше не будет «нас» и «их», больше не будет сторон, врагов. Не будет ощущения, что ты рожден лучшим, чем другие существа

Ты проснулся. Это была всего лишь игра.
Дыши, чувствуй свои ноги на земле, дружище. Оставь сцену, и никогда, никогда не забывай, что в своей жизни ты будешь играть все роли.

Джефф Фостер
Tags: